– Однако же стрелял осведомитель охранного отделения! Вы утонете в ваших двойных и тройных агентах и всю Россию за собой утащите!

– Не демонизируйте, Александр Николаевич! – горько усмехался Андрей Прокофьевич, разливая по бокалам коньяк. – Это обыкновенная русская безалаберность. Охрана первых лиц – и та спустя рукава и абы как. В театре был и Государь, смею вам напомнить. Вы ещё газетёнок почитайте, так и германский след вам отыщут, и английский. Всё, что угодно. И я ничего не отрицаю. Стар стал отрицать. Отрицаю отрицание. Чего уж теперь. Не знаю, оправится ли Россия от такого удара. Пётр Аркадьевич и был Россией. Прощай, радикальная модернизация. Здравствуй, окончательная деградация верховной власти!

Андрей Прокофьевич выпил коньяк залпом.

Полина сидела в углу, в кресле, с книгой. Внимательно слушала. Но, признаться, внимание её более относилось к обожаемому опекуну и любимому мужчине, нежели к переменам в государстве.

Полина искренне надеялась, что Столыпин оправится, истово молилась (хотя, сказать по правде, в Бога верить перестала в тот день, когда… она не помнила, что в тот день произошло в точности, но точно помнила, что вышла из почти беспамятства уже без особой веры в Него), искренне рыдала через четыре дня, когда Пётр Аркадьевич всё-таки умер.

Но Полина до конца не понимала, отчего так печальны серьёзные взрослые мужчины, окружающие её. Почему они говорят, что теперь всему конец. Не будет Россия образована, не будет благоустроена и нет больше у России будущего. Как они могут так говорить? В конце концов, Россия – это не Столыпин, и не Государь. Российская империя – это не один человек, сколь угодно важный и значимый. Наверное, так говорили и когда Рюрик умер, когда умер Владимир Красно Солнышко и Ярослав Мудрый, когда умер Мономах и Иоанн Грозный Первый, и Иоанн Грозный Второй. Но ведь и действительно! – после их смертей каждый раз случалось что-то ужасное. А уж когда умер Борис Годунов, тогда и действительно, чуть не погибла Русь в Смуте… Но Столыпин – не великий князь, не Государь. А Государь… Государь слаб. Так говорят сильные мужчины, окружающие её, и у Полины нет оснований им не верить. Но Россию всегда спасают Евпатии Коловраты и Ратиборы, Пересветы спасают Россию. Хотя сами отчего-то погибают ужасным образом. Но и бояре с князьями спасают Россию. И тоже погибают ужасным образом. История и есть – самая ужасная, самая чудовищная книга. Это невероятно больно. Неужели, для того, чтобы спасти, надо непременно погибнуть?! Этого не может быть. Александр Невский не погиб на Чудском озере. Но он спас Россию только с одной стороны. Ордынское иго никуда не делось ни при Александре Невском, ни даже после подвига Дмитрия Донского на Куликовом поле. Всё стало только хуже. И много-много времени прошло перед тем, как стало лучше. А потом, после лучшего, снова стало хуже. Иногда после очередного хуже становится хуже некуда, и далеко не каждый доживает до лучшего. Некоторые поколениями живут в беспросветном хуже некуда. И конца края этому не видать.

Княжна обожала историю, и ненавидела её. Она легко запоминала, и пыталась найти хоть какую-то закономерность, но не находила. Оттого сердилась и на саму историю, и на летописцев. Швыряла о стену дорогие издания. Чтобы тут же поднять, извиниться и продолжить чтение.

Но вот три месяца прошло после смерти Столыпина – а у неё, княжны Полины Камаргиной, есть хлеб, и ветчина. И модные наряды. Есть всё, чего она только пожелает. И всё это здесь, в России. Значит, со смертью одного человека ничего не меняется? Меняется. Это она знала из истории. А что она знает из жизни? Из собственной жизни, длиною уже в целых восемнадцать долгих-предолгих лет!

В такие моменты Полина хмурилась. Она вспоминала, что её жизнь изменилась как раз к лучшему после ряда смертей дорогих ей людей. Она не любила эти воспоминания. Они были довольно смутными. Но почти беспамятство не есть беспамятство. Она сама сознательно размыла «почти» до беспамятства. Рассеяла, перемолола, рассыпала и размела по углам. И не терпела, когда размышления подводили её слишком близко, так близко, что она могла разобрать очертания, и события эти могли кристаллизоваться, вновь обрести форму. Она боялась вспомнить каждое слово, каждое действие всех – и немедленно переключалась на что-то куда более деятельное, нежели размышления.

Вдруг и народ поступает подобно? Размывает память об истории сперва до «почти беспамятства», а после и вовсе стирает, создавая на месте правды нечто ложное, ибо ложью полагает спастись.

Возможно именно поэтому – из-за нежелания сосредотачиваться, – Полина Камаргина не пожелала получать какого-нибудь серьёзного специального образования, хотя была более, чем щедро одарена. Состояние у неё есть. Она будет женой уважаемого врача, доктора медицины. Ей самой ни к чему заниматься ничем предметным, существенным, как эта его…

Существенна исключительно сама жизнь! И только! С этим Полина Камаргина вышла из мрака, почти отнявшего у неё веру в Бога.

Существенна исключительна сама жизнь! Более ничего! В этом Полина Камаргина убеждалась всё сильнее, читая ужасающие исторические труды.

Эта его наверное немало могла бы порассказать об ужасах, которые эта его вряд ли забыла. Уж эта его напротив, считает себя частью Истории, а не какой-то отдельной жизнью, каковую следует прожить сыто и счастливо, потому что другой жизни у тебя не будет.

Полина тяжело вздохнула. Ей было стыдно, что она так эгоистична. Досадно, что она не может разыскать в себе ни единой причины не быть эгоистичной. Княгиню Данзайр Полина Камаргина и обожала, и ненавидела. Как историю. Его историю.

Об этой его не было принято упоминать. Как будто её и не было никогда. Она уехала шесть лет назад и не вернулась. Год клиникой руководил профессор Хохлов. После передал полномочия Александру Николаевичу.

Всё было немного не так, как Полине представлялось. Она была ещё почти ребёнком. Она понимала, что взрослые знают больше. Знали тогда и знают сейчас. Но ей не говорят. Тогда ей не говорили, потому что её это не касалось. Сейчас не говорят, потому что… её это не касается. Вера Игнатьевна Данзайр для Полины Камаргиной была не более, чем легендой. Хотя она помнила в точности проведённую у неё в квартире ночь. Навсегда запомнила и Покровского, тогдашнего гостя княгини. Вера Игнатьевна была бы объектом поклонения Полины, кабы не то обстоятельство, что её так любил Александр Николаевич. Тогда. Но только ли тогда?

Но по какому-то негласному исключительно интуитивному ни разу не озвученному никем договору княжна Полина Камаргина и доктор Белозерский никогда не говорили о княгине Вере Игнатьевне Данзайр. Хотя Полине очень хотелось. Но если она пыталась – словно наталкивалась с разбегу на каменную стену. Такой обаятельный и нежный, такой милый и свой Александр Николаевич, моментально становился беспросветно бесчувственным чужим. И Полина моментально отступала. Потому что её всё ещё волновала не какая-то там чепуховая несущественная правда, а только и только исключительно своя необыкновенная единственная жизнь. Хочет молчать – пусть молчит. Умолчание не есть ложь.

Но кое-что желательно выяснить немедленно. В конце концов предложение получено, а значит и прав больше. Тем более, что это единственное, что на самом деле важно. Он не посмеет ни умолчать, ни солгать!

Княжна Камаргина скатывается вниз по лестнице, босая, закутанная в халат Александра Николаевича. Перелетает двор и выносится на улицу. Глава клиники, доктор медицины, господин Белозерский как раз садится в «Мерседес», за рулём которого во всей положенной шофёрской снаряге возвышается Иван Ильич.

– Вы любите её?!

Александр Николаевич бросает взгляд на её босые ноги, красивые узкие ступни с идеальными пальчиками. Потом в глаза. Впрочем, он и без того знает, что увидит в них. Тот же щенячий восторг, то же мятежное обожание, какие он сам некогда испытывал к Вере Игнатьевне Данзайр. И болезненный ребяческий нерв, отчаянная тревога.