– В прачечных неплохо платят, – покраснела Стеша.

– Может и так, – не обращая внимания на Стешин конфуз, не отступала Настя. – Но я не умею ни стирать, ни гладить, ни штопать!

– Как же ты живёшь?!

– Как все нормальные люди, – пожала плечами Настя. – Сдаю в прачечную!

Девушки рассмеялись.

– Я же тебя не в «Лорд энд Тейлор» волоку! Подумаешь, «Мэйси»! Сегодня же наймёмся, возьмём аванс, снимем комнатку на двоих. А если ты стирать, гладить и штопать умеешь – вовсе шик! В смысле: экономия!

Стеша улыбнулась. Настя понравилась ей. Она чувствовала в ней то, чего так не доставало ей самой в этой круговерти на чужбине: уверенности в себе и немедленной готовности действовать.

– Вставай! – Настя поднялась. – Холодно чертовски! – она поёжилась. – Точь-в-точь Петербург!

В «Мэйси» их приняли.

Стейси совершенно очаровала управляющего внешностью, манерами и безупречным английским. Он с первой минуты решил, что эта высокая тонкая невероятно красивая платиновая блондинка – находка для отдела косметики. Каждая женщина, глядя на неё, будет исподволь полагаться на мысль, что таковая красота – результат использования товаров департамента. Стефани же, смущённая непривычным шумом и блеском обстановки и не обладающая независимым шармом новой подруги, хоть и будучи весьма хороша собой, не вызвала у управляющего немедленного желания рассмотреть её кандидатуру. Однако Стейси, упредив вынесение вердикта, без обиняков заявила ему: «Stephanie friend of mine. We're Russian. No man left behind, okay?»[2] После такового ультиматума Стефани наняли в гардеробщицы. Великое дело – уволить одну гардеробщицу и нанять другую. Находка в лице Стейси стоила небольших кадровых подвижек. По той же причине Стейси выдали аванс. В виде исключения из правил.

Девушки сняли дешёвую меблирашку на двоих и устроили королевский пир: четыре бараньи котлетки, салат, два апельсина и бутылка белого вина.

– Ты давно в Америке? – спросила Настя.

– Без малого семь лет.

– Я – шесть! Рассказывай, как ты здесь оказалась?

– А ты?

– Я первая спросила!

– Вы, барышня, вряд ли захотите знать мою историю.

– Какая я тебе, к дьяволу, барышня! Была, да вся вышла! – усмехнулась Настя.

– Породу и воспитание никакой Америкой не скрыть. Что ж я, не вижу?

– Ты, давай, не выкай мне тут! – Настя разлила вино по дешёвым стаканам, которые предварительно тщательно протёрла. – Рассказывай! Вряд ли я услышу что-то страшнее моей собственной истории.

– Так ведь, наверное, каждому кажется? – усмехнулась Стеша.

Девушки чокнулись, отпили вина. Стеша закурила. Долго смотрела в окно на кирпичную стену соседнего дома, казавшуюся в ночи чёрной.

– Как в темнице, ей богу! – она наконец обернулась: – Ну, слушай Анастасия… как по батюшке?

– Нет здесь отчеств! – отрезала Настя.

– Ни отчеств, ни Отечества. Ну, слушай, Анастасия без отчества, с кем ты, благородная барышня, вино пьёшь.

Стеша неспешно повела свой чудовищно-нехитрый рассказ.

Несмотря на позднее время на улице слышались крики детишек, перекрывающие шум-гам бедного района, который, как и район богатый – никогда не спит. Только разного рода бессонница беспокоит жителей этих таких близких и таких бесконечно далёких друг другу миров. Если бы здешние детишки не болтали на другом языке, они бы нисколько не отличались от тех, к каким привыкла Стеша: одетым в обноски, тощим, чумазым, рахитичным, с плохими зубами. Настя привыкла совсем к другим детям. Но она забыла детство, хотя ей было всего двадцать пять. Точнее, постаралась забыть. А детей вычеркнула из жизни – и потому не замечала их. Точнее, старалась не замечать. В любом случае, она привыкла к той жизни, что была у неё сейчас. «Наш Филипп ко всему привык» – говаривала давным-давно в прошлой жизни старая добрая нянюшка.

У Стеши и этих маленьких американских оборванцев в нянюшках значилась улица. Стеша вряд ли была виновата в своих бедах. В отличие от Насти. Но шесть лет для Насти прошли не зря. Она перестала винить отца и мать в том, что с нею случилось. У Стеши не было шанса избежать. А Настя во всём виновата сама. Слишком вольно, слишком хорошо жилось.

Видимо, жизнь нищая и жизнь роскошная в чём-то сродни друг другу. Одинаково развращают. Но в нищете у человека порой нет выбора. А в роскоши частенько не находится человека. В нищете нет правил. Но и в роскоши правил нет. В нищете не смеешь возразить никому. В роскоши – не решаешься возразить себе. Стеша не имела возможности поступить правильно. Настя же в прошлой жизни всего лишь хотела поступить неправильно. Можно сколько угодно говорить о том, что она была слишком молода, но от этого её собственный выбор не становится менее её собственным.

Настя чутко и внимательно слушала историю Стеши. Слова новообретённой подруги о пережитом и собственные мысли смешивались, вновь проявляя глубоко запрятанные воспоминания и чувства. И не отпускали, как не отпускала взгляда глухая чёрная стена напротив за окном.

Александр Николаевич вышел из операционной родильного блока. Снял окровавленный хирургический халат, бросил в таз. Следом отправил фартук. За дверьми мычала родильница. Тряхнул головой: справятся без него.

Глава клиники «Община Св. Георгия» доктор медицины Александр Николаевич Белозерский спешил на очередное заседание междуведомственной комиссии по пересмотру врачебно-санитарного законодательства. Его Императорскому Величеству благоугодно было на особом журнале Совета Министров собственноручно начертать: «Согласен. Дело это вести ускоренным ходом», и обязать к концу весны наступающего года закончить составление проекта преобразования центрального и местных органов управления врачебно-санитарным делом в Российской империи.

Александр Николаевич уже пять лет возглавлял клинику «Община Св. Георгия». Несмотря на молодость, он показал себя не только великолепным врачом, но и – кто бы мог вообразить! – прирождённым руководителем. Ничто в эти годы не занимало его настолько полно, как медицина. Именно при нём клиника в полной мере реализовалась как больница Скорой помощи, одна из лучших. Так что в междуведомственную комиссию Белозерского пригласили вполне заслуженно. Призвал его лично председатель Медицинского Совета, почётный лейб-хирург, академик Рейн. Ещё не так давно это обстоятельство заставило бы Александра Николаевича раздуться и воспарить как воздушный шар, заполненный водородом. Но взрывоопасная гордыня покинула доктора Белозерского. Принимая участие в работе комиссии, сейчас он лишь сетовал: как же это отвлекает от клиники!

К тридцати одному году младший Белозерский заметно возмужал. Как принято говорить: заматерел. Стан его, не утративший стройности, был лёгок в движении. Повзрослевшая печаль добавила теней значимости.

Никак сейчас он не мог направить мысли свои на проект преобразования центрального и местных органов управления врачебно-санитарным делом в Империи. Хотя попривык к языку бюрократии, и даже находил в нём некоторую необходимость. Его по-юношески забавляло, когда Георгий Ермолаевич Рейн, заведующий кафедрой акушерства и женских болезней Военно-медицинской академии, со свойственной ему тяжеловесной ораторской повадкой произносил: «Важно иметь в строе государственного управления соответствующий орган, облечённый сильной властью орган! Орган действующий, ибо только при наличии отменно функционирующего органа возможно рассчитывать на достижение успешных результатов!» После чего торжествующе оглядывал членов междуведомственной комиссии. И доктору медицины Александру Николаевичу Белозерскому казалось, что академик Георгий Ермолаевич Рейн скажет (как прежде говаривал на лекциях): «Господин студент! Что вас так рассмешило? Функционирующий орган? Ну-ну! Шутил Мартын, да и свалился под тын!»