Вот тогда Леокадия Филипповна и нашлась. И как акушерка. И как отличная крёстная мать мальчишке. Сперва как акушерка, конечно же. Матрёна Ивановна была слишком ответственной, чтобы не расширить штат заранее, ожидая всякого от своей поздней беременности и тем более родов. Принимая у Белозерского торжествующе орущего крепыша Петра, Леокадия Филипповна припечатала:
– Орех, а не ребёнок!
В тот момент Матрёна и решила, что пригласит её в крёстные матери. А от креста на Руси, как известно, не отказываются.
Головка плода упорствовала над входом в малый таз. Крохотный, искорёженный рахитом таз глухонемой малышки, мещанки, православной, двадцати пяти лет, Елены Коперской. Могущей в детстве избежать и рахита, и тифа, кабы лет сто, лучше двести, назад продвинулись в Российской империи дальше того, что «Совет признал наиболее правильным остановиться прежде всего на изъяснённом общем вопросе и затем, в зависимости от принятого по оному заключения, подвергнуть рассмотрению по существу представленный Председателем междуведомственной комиссии проект переустройства врачебно-санитарной части Империи».
Белозерский застонал, будто больно было ему, а не маленькой рахитичной Еленочке (как он, и Леокадия Филипповна ласково называли роженицу). Пока там высочайше учредят тот орган да те органы управления, пока приступят к работе – Империя вымрет. Органам управлять будет некем.
К тому же этот чудовищный бюрократический язык! Белозерский даже слегка зарычал. Теперь-то он понимал, отчего временами так ярился старый добрый профессор Хохлов, получая всяческие предписания от вышестоящих инстанций. Хан Едигей Василию Дмитриевичу куда как яснее писал, хотя тому уж больше четырёх сотен лет! «А опять бы еси так не делал, и ты бы своих бояр стареиших събрал и многых старцев земскых, думал бы еси с ними добрую думу…» Простые смыслы, не укутанные в сложные языковые оболочки. Без сперанских[4] завитушек, когда необходим переводчик с канцелярита на русский.
У Еленочки неэффективные родовые боли приняли судорожный характер. Впрыснули подкожно морфий. Дали хлороформ.
– Бедное дитя, бедное дитя! – бормотал доктор Белозерский, сам-то ненамного старше Еленочки.
Леокадия Филипповна погладила доктора Белозерского по голове.
На полтора пальца ниже пупковой линии роженицы ясно обозначилось Bandl'евское кольцо[5]. Пульс и температура роженицы – в пределах нормы. Положение головки плода изменилось весьма мало: она была подвижна, оба родничка легко определялись; стреловидный шов менял положение, находясь то в косом, то в поперечном размере таза; на самой головке определялась значительная родовая опухоль. Маточный зев достиг величины едва трёх поперечных пальцев.
Внутреннее акушерское исследование Александр Николаевич проводил быстро и чётко, вызывая уважение Леокадии Филипповны (для которой он всё ещё был молод, хотя Матрёна Ивановна пела ему дифирамбы), и восхищение юных студентов и полулекарей. Он понимал, что должен допустить их к осмотру, иначе не обучить: акушерство – ремесло на кончиках пальцев, искусство тактильное. Но до того жалко ему было глухонемую Еленочку, пусть и одурманенную морфием и хлороформом, что он – по собственному определению: преступно пренебрёг ипостасью педагога. Посему спрашивать их о тактике не имеет права (дважды пренебрёг, дважды преступен!).
Александр Николаевич мерно и негромко, но чётко, протараторил «пастве», собравшейся в смотровой:
– Родовая деятельность безуспешна, усиливается опасность как для плода, так и для матери. Силами природы роды окончиться не могут. Придерживаться выжидательного метода далее преступно.
Вот засело! Во всём преступен. В том, что не в силах никакой энергией проломить стену бесконечных пустопорожних речей и прочих гримас бюрократии. В том, что не допустил студентов и полулекарей осмотреть Еленочку. В том, что Еленочка рахитична и глухонема.
Возьмите себя в руки, доктор Белозерский! Не то вы начинаете напоминать одну вашу давнюю подругу, сестру милосердия, которая всё страдала и страдала по всему человечеству, а потом взяла, да и морфием стала свои морально-нравственные страдания облегчать, дура стоеросовая!
Александр Николаевич сердито оглядел аудиторию. Ни дать ни взять, как некогда оглядывал профессор Хохлов. Так вот оно что! Все сердиты бессилием перед несправедливостью и несовершенством! И самые сильные сердиты. Видимо, такие как Рейн и Отт вынуждены были стать сильнейшими. Сильнейшие – это такие, что дело делают, зная, что усилия их сизифовы, что катить и катить камень наверх – лишь затем, дабы созерцать, как он снова и снова скатывается вниз прямо на головы тех, кто полон чаяний и надежд. Не оттого ли сильнейшие снова и снова берутся за камень? Вот и он снова возьмётся! И ему быть сильнейшим!
Это был всё тот же Саша Белозерский. Ничего-то в его душе за шесть лет не изменилось. А взросление и мастерство – это и хорошо-то только когда душа всё так же небезразлична и энергична.
– Показано одно из двух: или кесарское сечение или симфизиотомия. Имея в виду меньший риск при симфизиотомии, к производству её и приступим. Прошу в операционную, господа! – резюмировал Александр Николаевич со всей решимостью и даже где-то с особой хирургически зрелой радостью. Не той, что возникает поначалу от того, как ловко умеешь управляться инструментом с тканями. А той, что отточена, что никогда не применяется прежде необходимости, но уж в случае, что называется, достать меч из ножен – используется без малейших колебаний, умело – и потому смело.
Ассистировать пригласил молодую женщину, недавно сдавшую полулекарский экзамен. Студенты и прочие полулекари были приглашены наблюдать. Доктор Белозерский пояснял действия:
– Разрез над лонным сочленением в четыре сантиметра длиною; рассечены кожа и подкожная клетчатка, кровотечение умеренное. Лонное сочленение рассечено снаружи вглубь, проникая осторожно скальпелем, при чём лонные кости разошлись в начале сантиметра на два…
Одного из студентов покинуло сознание, и тело его безвольно осело, не произведя, впрочем, большого шуму и тем более переполоха среди персонала. Марина Андреевна Бельцева, студентка Санкт-Петербургского женского медицинского института, успешно сдавшая полулекарский экзамен и бывшая нынче первым ассистентом Александра Николаевича, глазом не повела.
Доктор Белозерский наложил щипцы на головку плода, после чего с немалым трудом провёл её через тазовое кольцо. Он извлёк младенца, передал его Леокадии Филипповне и кивнул Марине Андреевне, чтобы она шла с нею.
– Максимальное расхождение лонных костей, как вы могли наблюдать, господа студенты и полулекари, составило около пяти сантиметров.
Александр Николаевич проводил «урок» холодно, хотя сам после произведённой родовспомогательной операции был изрядно разгорячён. Ему приходилось имитировать тракции без помощи измождённой крошечной роженицы, бывшей в глубоком наркозе. И без помощи дитя, которое не так уж и рвалось к жизни. Новорождённый появился на свет в состоянии глубокой асфиксии.
– Вы можете выбрать: наблюдать вам оживление новорождённого или продолжить следить за ходом акушерской операции.
Студенты и полулекари разделились. Пришедший в себя студент решил, что младенцы – это не так мучительно, и присоединился к товарищам у столика, где Марина Андреевна с привычной ловкостью проделала ряд соответствующих манипуляций, и младенец задышал.
Александр Николаевич соединил симфиз самостоятельным костным швом (именно так учил его Отт), для чего прежде просверлил сквозь всю толщу лонных костей отверстия, необходимые для проведения крепкой шёлковой лигатуры. Ушив последовательно всё, что подлежало восстановлению анатомической целостности, доктор Белозерский объяснил присутствующим студентам и полулекарям, что в иных случаях наложения лигатуры недостаточно, и не всегда возможно оную наложить. В таких случаях для иммобилизации костей таза необходимо применять сдавливающий аппарат профессора Дмитрия Оскаровича Отта.
