Холодное утро застыло в предрассветной синеве, когда первые шеренги владимирского войска двинулись к стенам Рязани. Туман, словно союзник осаждающих, плотной пеленой окутал поле боя, скрывая зловещие приготовления. Всеволод начал штурм до восхода это был расчетливый ход опытного полководца. Но Ярослав уже стоял на стене, его пальцы судорожно сжимали обледеневший частокол, а глаза безошибочно угадывали в молочной мгле движение тысяч воинов. Он слышал, как внизу, за стеной, звякают доспехи, скрипят повозки, глухо перекликаются хриплые голоса.

На стенах стояла гробовая тишина. Стрелки, скукожившись за бойницами, дышали на закоченевшие пальцы, прикидывая расстояние. Метатели камней переминались с ноги на ногу у груд булыжников, уже натертых до яркого блеска. Ярослав провел взглядом по своим бойцам - изможденным, с почерневшими от мороза лицами, но с глазами, в которых не было паники, только ледяная, выстраданная решимость. Он дал едва заметный знак Гаязу, стоявшему с лучниками на углу частокола. Тот коротко кивнул, показывая что его люди готовы.

Тяжелый таран, окованный железными полосами, скрипел по промерзшей земле, прикрытый воинами. За ним, как гигантские сороконожки, поползли десятки штурмовых лестниц. Отряды с вязанками хвороста для засыпки рва двигались плотными волнами, отработанными за месяц кровавых уроков. Все было продумано до мелочей. Все, кроме одного.

- Ждать, - тихо пронеслось по стене от Ярослава к десятникам. - Стрелу без моего знака не выпускать.

Первые вязанки с глухим шлепком полетели в ров. Потом еще и еще. Владимирцы работали быстро, яростно, подгоняемые криками своих сотников. Они уже почти не боялись. Слишком долго стены отвечали им лишь редкими, пусть и меткими, выстрелами. Через полчаса перед главными воротами копошилась живая, дышащая масса - сотни, если не тысячи воинов, идеальная плотность для задуманного. Таран был уже у самых ворот, его железный наконечник замер в сантиметрах от дубовых створов.

Именно в этот миг Ярослав медленно, почти торжественно, поднял руку в пронизанном туманом воздухе. Где-то внизу, у основания стены, Иван, не дыша, поднес тлеющую лучину к первому из сплетенных в единую сеть фитилей.

«Ждем, пока заполнят ров», - мысленно повторил Ярослав, глядя, как на дно глубокого рва падает последняя вязанка хвороста, окончательно заваливая замаскированные бочки.

Фитиль вспыхнул с тихим, зловещим шипением, понесся в ряды противника.

Земля сначала лишь содрогнулась, как спящий великан. А затем под ногами наступающих разверзся ад.

Земля вздыбилась черно-красным цветком смерти. Десятки заложенных еще осенью, неглубоко в земле, бочек с «особым составом» Ивана рванули каскадом. Стены рва сложились, как карточный домик, погребая тех, кто был на дне. А в воздух, на высоту трех человеческих ростов, выплеснулся смертоносный веер из обрезков железа, гвоздей, стрел и раскаленной докрасна картечи. Его ударная волна была плотной, горизонтальной стеной. Первая линия штурмующих, те самые щиты у тарана, просто испарилась, разорванная в клочья. Массивный таран взлетел на воздух, как щепка, и рухнул обратно, давя своих же. Ров на протяжении двадцати саженей превратился в гигантский, дымящийся котлован, заполненный кипящей грязью, обломками и телами. Крики, животные, полные непонимания и невыносимой боли - взметнулись над полем, заглушая на миг все другие звуки.

На стенах рязанцы, оглушенные грохотом, на миг застыли в оцепенении. Потом по башням прокатился сдавленный, хриплый рев дикого, первобытного облегчения. Ужас, который они видели, был страшен, но это был ужас, обрушившийся на врагов.

Грохот чудовищного взрыва, разносящийся на десятки верст по хрустальному морозному воздуху был сигналом.

Спустя полчаса, точно выдержав время, когда все внимание и резервы владимирцев должны были быть прикованы к штурму стен, из лесной чащи на севере, как призраки, материализовались люди Милорада. Повозки с последним провиантом и боеприпасами вспыхивали факелами, раненые в панике метались между шатрами, ржали и бились в истерике перепуганные кони, а командиры теряли последние остатки контроля над войском, которое вдруг само почувствовало себя в осаде.

И именно в этот момент, когда в стане Всеволода вспыхнул хаос, а у стен царила шоковая прострация, массивные ворота Рязани с оглушительным, победным грохотом распахнулись.

На пороге, окутанный дымом и морозным паром, стоял Ярослав.. Его меч был еще в ножнах. В руке он держал странный предмет какая-то трубка. Его лицо, бледное и жесткое, было обращено не к своим защитникам, а к дымящейся яме ада перед воротами и к растерянным, потерявшим строй владимирцам за ней.

- Рязань! - его голос, сорванный и хриплый, резанул ледяной воздух, собрав воедино взоры всех его бойцов. - За мной!

И он первым шагнул вперед на хлипкий, обгорелый настил через страшный ров, уцелевший лишь у самых ворот. За ним, с тихим, звериным рыком, хлынули его люди. Это была не контратака в классическом смысле. Это был удар пружины, которую сжали до предела и теперь это ярость хлынула обратно.

Всеволод, наблюдавший за штурмом с высокого кургана, увидел распахнутые ворота и вышедшего из них Ярослава. Впервые за всю войну, за всю свою жизнь великого полководца, кровь отхлынула от его лица. Он увидел хладнокровный, безупречно рассчитанный финал чужой многоходовой операции. Его великолепная, непобедимая армия была расчленена, дезориентирована и загнана в тактическую ловушку. Отступать было некуда и поздно. Все, что оставалось великому князю Владимирскому, - выхватить меч и принять последний, личный бой в грязи под стенами ненавистного города.

Ледяной ветер внезапно налетел и разорвал туман, как театральный занавес, обнажив перед всеми финальную, страшную картину: поле, усеянное телами у рва, дымящиеся тылы, и маленькую, но стальную реку рязанцев, вытекающую из ворот, чтобы сойтись в решающей схватке с растерянной, но все еще большой армией. Здесь, на этом промерзшем клочке земли, суждено было решиться не просто судьбе Рязани, а судьбе всей Юго-Восточной Руси. Последний акт кровавой драмы начинался.

Кровавое зарево пожара освещало поле боя в ранних сумерках утра, когда два воина сошлись в смертельной схватке. Ярослав увидел его издалека. Князь Владимирский шел прямо на него, сметая всех на своем пути. Их взгляды встретились сквозь дым и хаос боя - в этом взгляде была вся ненависть месячной осады, все бессонные ночи, все погибшие друзья.

- Ярослав! - заревел Всеволод, сбивая последнего защитника с ног. - Выходи, трус! Или будешь прятаться за спинами своих людей?

Воины с обоих сторон расступились.

Ярослав молча снял шлем, бросил его на землю и шагнул вперед. Меч так и весел в ножнах

- Я здесь, княже, - ответил он спокойно. - Давай закончим это.

Всеволод фыркнул, искаженная яростью усмешка тронула его лицо. Он видел перед собой изможденного юношу, даже не потрудившегося взять оружие.

- Что, меча вынуть страшно, выскочка? - проревел он, сжимая рукоять своего клинка. - Будешь умолять о пощаде? Слишком поздно! Я сам снесу твою голову и…

Речь князя оборвалась. Ярослав не молил и не отступал. Он просто поднял правую руку. В его пальцах, не дрогнувших ни на миг, лежала странная, компактная вещь из темного металла и полированного дерева.

Всеволод на миг замер, его мозг отказывался признавать угрозу в этом непонятном предмете. Это была не стрела, не кинжал. Это было….

- Это тебе за брата ... прощай, княже, - тихо сказал Ярослав, и его голос прозвучал как смертный приговор.

Раздался выстрел. Резкий, сухой хлопок, оглушительный в своей внезапности. Бело-желтое пламя на мгновение озарило пространство между ними. Всеволод дернулся всем телом, словно его невидимо ударили огромным молотом в грудь. Его глаза, еще секунду назад полные торжествующей злобы, расширились от непонимания. Он посмотрел вниз, на великолепные доспехи, на которых теперь краснело маленькое, аккуратное отверстие. Из него, нарушая все законы честного боя, медленно сочилась тонкая струйка крови. Он попытался что-то сказать, но из его рта вырвался лишь хриплый, пузырящийся вздох. Сила разом покинула ноги, и Великий князь Владимирский, Всеволод Большое Гнездо, тяжело рухнул на колени, а затем лицом в хрустящую морозную грязь.