Ратибор долго молчал, глядя на свои огромные, посиневшие от холода руки.
- Вера это не моя стезя, Яр. Я - человек дела. Ты сказал держаться - я держусь. Ты скажешь бить - буду бить. Ты спросишь, выдержим ли… - Он тяжело вздохнул. - Стена держится. Бревна целы. Люди на ногах. Пока есть хоть одно «да», буду драться. А вера… это уже твое дело. Ты за нее и воюешь. За какую-то там светлую «железную дорогу» в будущее.
- Не только за нее, - тихо сказал Ярослав. - Уже давно не только. Я воюю за этот частокол, который ты срубил. За похлебку, что Марфа варит из последней крупы. За то, чтобы Сенька не старел в пятнадцать лет. И за тебя, друже. Чтобы у тебя была та баня.
Уголок рта Ратибора дрогнул в подобии улыбки.
- Вот это уже дело. Конкретное. А то будущее твое… оно как туман бесплотное. Не за что ухватиться в бою. Понимаешь?
Помолчали.
- Ошибался я с будущим, - признал Ярослав, снова глядя в темноту. - Хотел прыгнуть через века, а споткнулся о настоящее. О грязь, голод и вот этот проклятый мороз. Но знаешь, что я понял, глядя на всех вас? Будущее - оно не в пушках и не в паровозах. Оно в том, чтобы люди, такие разные, как ты, Гаяз, Милорад, смогли встать плечом к плечу. И устоять. Вот его семя. Здесь. В этом аду.
Ратибор усмехнулся уже явственнее.
- Семя в промерзлой земле? Не самое лучшее место для посева.
- Самое лучшее, - парировал Ярослав. - Если прорастет здесь значит, будет жить везде.
Они вновь помолчали, слушая, как на стене трещит от мороза дерево.
- Что там с запасами смолы? - сменил тему Ярослав, возвращаясь к делам.
- На два, от силы три кипящих душа, - мрачно отозвался Ратибор. - Дров тоже в обрез. Иван ноет, что порох отсыревает, несмотря на все предосторожности. Мороз морозом, а сырость из земли тянется.
- Продержимся, - сказал Ярослав, и это прозвучало как приказ самому мирозданию. - Еще неделю. Дай мне еще неделю, Ратибор.
Тот молча кивнул. Неделя в этом ледяном аду казалась вечностью. Но приказ был приказом. Дело - делом.
Ратибор через минуту ушел проверять дозоры.
Ярослав постоял еще немного, а затем спустился с помоста, когда увидел у костра пятерых бойцов. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, пытаясь поймать жалкое тепло от тлеющих поленьев. На их лицах, обветренных и грязных, читалась такая глубокая усталость, что она была почти осязаема. Увидев воеводу, они попытались встать, но он резко махнул рукой.
- Сидите, сидите, - его голос сорвался на хрипоту. Он присел рядом на холодное бревно, чувствуя, как мороз тут же начинает жевать его тело через мех и сталь. - Как дела, мужики?
Старший, бородатый ополченец с перевязанной щекой, пожал плечами.
- Дышим, воевода. Пока дышим.
- Ноги не отвалились? Руки слушаются? - допытывался Ярослав, вглядываясь в их глаза.
- Руки-то слушаются, - буркнул молодой паренек, растирая посиневшие пальцы. - А вот лук уже не натянуть. Тетива как камень. Да и силы нет.
- Силы нет ни у кого, - спокойно констатировал Ярослав. - И у меня нет. И у Всеволода там, в шелковом шатре, тоже кончается. Война теперь не силой меряется, а упрямством. Кто первый не выдержит, отвернется, подумает: «Да пропади оно все пропадом». Вот тот и проиграл.
- А если… - заколебался третий, совсем юный, с лихорадочным блеском в глазах. - Если они все-таки прорвутся через стену? Мы же еле стоим…
- Они не прорвутся, - перебил Ярослав, и в его тихом голосе зазвучала сталь. - Потому что за этой стеной не просто земля и бревна. Здесь ваш дом. Вы и есть эта стена. Живая и плоть от плоти этой земли. А они кто? Да просто пришельцы. Им здесь нечего защищать, кроме княжеской корысти.
Он помолчал, давая словам просочиться в сознание.
- Я не обещаю вам тепла и сытости. Обещаю только одно: пока я жив, я буду здесь, на этой стене. И буду драться. Не за какого-то далекого князя, а за каждый двор этого города. За каждый камень, что вы положили в ров. И за вас. Потому что вы теперь каждый для меня дружинники. И я вами горжусь.
В наступившей тишине было слышно, как потрескивают угольки в костре. Бородач первый поднял на воеводу взгляд, и в его усталых глазах что-то дрогнуло - не надежда, нет, слишком выжжено все для надежды. Но появилась твердая, упрямая решимость.
- Ладно… Подержимся еще денек, - пробормотал он, больше сам себе.
- И еще один, - добавил Ярослав, поднимаясь. Колени предательски подрагивали. - И помните, они воюют за наживу. А мы, за свой дом, за саму возможность жить. Это разная война.
Он двинулся дальше, оставляя у костра чуть более прямые спины и сжатые кулаки.
В низком каменном подвале пахло сыростью. Иван, ссутулившись над грубой деревянной столешницей, что-то кропотливо подпиливал маленьким напильником. Звук был звенящий, нервный. Сенька, спустившись по скрипучей лестнице, присвистнул.
- И чего ты тут, как крот в темноте, ковыряешь? Опять свое вечное «а вдруг сработает» мастеришь?
Иван вздрогнул, чуть не уронив деталь, и обернулся. Его лицо, испачканное маслом и копотью, в свете парафиновой свечи казалось совсем мальчишеским, каким они были пару лет назад в Краснограде.
- А тебе небось на стене делать нечего? - огрызнулся он, но в голосе не было злобы, только знакомая, еще со школьной скамьи Ярослава, добрая досада. - Не мешай, Сеня. Колесико подгоняю. Механизм спуска.
- Ой, да брось ты эту алхимию, - Сенька подошел, разглядывая хитроумные, но грубые железки на столе. - Помнишь, в Краснограде, у старого Тихомира в кузнице, мы такую же штуковину для подъёмного крана мастерили? Полиспаст вроде? Только ты тогда шкивы перепутал, и у тебя всё вразнос и на перекосяк пошло.
Иван насупился.
- Я тогда не перепутал! Это ты мне размеры не те дал. И ничего не пошло вразнос… просто немножко развалилось. Зато теперь-то я знаю, как надо. - Он снова склонился над работой, но уголок рта дрогнул в улыбке. - А помнишь, как после того случая когда мы с тобой порох в плавильню бросили, Машка и Любка в мастерской целую неделю смеялись, пока мы оба в саже были с ног до головы?
Сенька хмыкнул, прислонившись к холодной стене. На миг в памяти всплыли не стены и тревоги, а смех девушек у плавильной печи, запах печеной репы с ярмарки и безопасная суматоха красногородской «лаборатории» Ярослава.
- Помню. Думали, Ярик нас тогда со свету сживет. А он только сказал: «Теорию, значит, прошли. Теперь практикуйте, пока не получится». Вот мы и практикуем… Только теперь .....
Он не договорил, кивнув на длинный, змеящийся по полу фитиль, уходящий в темноту подземелья.
- …а это, - мрачно закончил Иван. - Практика посерьёзнее.
- Ярослав… он в тебя верит. Больше, чем ты в свои чертежи, - сказал разведчик.
- Он и в паровоз верил, который мы так и не собрали, - буркнул Иван, но в его тоне уже не было прежней горечи. Была сосредоточенность мастера, которому поручили дело. - А здесь… здесь всё проще и страшнее. Никакой магии. Чистая механика. Вот это я понимаю.
Сенька помолчал, глядя, как ловкие пальцы друга возятся с металлом.
- Как думаешь, они там, в Краснограде… про нас помнят? Про двух обормотов, которые вечно что-то ломали?
- Машка-то помнит, - неожиданно и с какой-то тихой грустью сказал Иван. - Она мне в последнем письме, что с обозом пришло, писала: «Не подведи, Вань. У вас там всё по-взрослому, а я тут новые форсунки для плавильни черчу. Соскучилась по тебе».
Они оба улыбнулись одним воспоминаниям. На миг подвал перестал быть склепом, а стал продолжением их общей, еще не до конца утраченной юности.
- Вот и не подведи, - тихо сказал Сенька, уже серьезно. - Чтобы было что ей рассказать. И чтобы было кому рассказывать. Ладно, не отвлекаю. Делай свою «чистую механику». А я пойду… буду там, наверху... разведку разведывать.
Он полез обратно по лестнице, оставляя Ивана наедине с его железками, какой-то миниатюрной пушечкой и мыслями о далеком Краснограде.
