Этика. Границы. Ответственность.
— И это лишь одна часть, — говорил Платонов дальше, словно рассуждал вслух. — ИИ учится на том, что даёт человек. Если обучение строится на данных, где главное — эффективность или прибыль, а не качество лечения, то ИИ неизбежно начнёт оптимизироваться именно под это.
Он формулировал самую суть страха Алекса. И делал это так спокойно и глубоко, будто много лет носил эти мысли в себе.
— И есть ещё перекосы. Например: если система обучена преимущественно на медицинских данных белого населения, то для других групп могут возникать ошибки. А в медицине ошибка — это не просто ошибка. Это жизнь.
Не поверхностные рассуждения. Не красивые слова для публики. Это звучало как осознаваемое, пережитое понимание.
Конечно, внутри Платонов повторял не собственные мысли, а заранее известные положения. Он прекрасно знал, ради чего создавалась Next AI.
Но если мир считает такую позицию идеальной, глупо ею не пользоваться.
Поэтому его слова звучали ровно и чётко:
— И самая опасная часть — попадание технологии в неправильные руки. Когда начинается гонка, кто-то неизбежно делает неправильный выбор…
Пока он говорил, на лице Алекса распустилась медленная, сияющая улыбка, как расцветший среди тени луч утреннего света.
Нашёлся. Человек, который слышит тему не ушами, а сердцем.
Инвестор, для которого этика — не украшение речи, а фундамент.
Сандер уже хотел раскрыть карты, открыть Платонову часть планов… но…
Сдержанное дыхание постепенно выравнивалось, словно внутри груди медленно утихал взбесившийся мотор. Рядом стояли коллеги, и потому вспыхнувший азарт пришлось придавить, будто горячий уголь, спрятанный в ладонях. Впереди тянулся сухой калифорнийский воздух, пахнущий нагретым бетоном и сосновой смолой. На дорожке тихо шуршали редкие листья.
Неожиданный вопрос застал Сергея врасплох:
— Долго собираетесь оставаться в Калифорнии?
Голос прозвучал ровно, без давления, но в нём чувствовалось что-то испытующее. Сергей едва заметно наклонил голову, будто пытаясь уловить скрытый подтекст. Алекс Сандерс стоял напротив, придерживая воротник от внезапного порыва ветра.
— Скоро встреча со знакомыми… Хотелось бы пригласить вас. Разговор наверняка покажется интересным. Всё-таки такие темы вам близки.
Слова повисли в воздухе, будто маленькая искра, готовая вспыхнуть. Сергей на мгновение задержал взгляд, прислушиваясь не столько к предложению, сколько к интонации собеседника. Затем уголки губ расправились в ясной, открытой улыбке.
— Планирую задержаться здесь на пару недель. Будет приглашение — найдётся и время.
Эта короткая фраза, сказанная без тени колебания, стала финальной нотой их беседы.
* * *
Разговор с Алексом Сандером завершился со странным ощущением надвигающегося поворота. Формальных предложений не прозвучало, но само приглашение прозвенело как тихий колокольчик — знак, что первый барьер пройден. Что-то похожее на второй этап отбора в тех компаниях, где кандидатам устраивали по четыре раунда собеседований подряд.
Так или иначе, начало положено.
Оставшиеся мероприятия саммита проскочили почти незаметно. Наутро Сергея перехватил Шмитт. На его лице отражалась хмурая обида, будто кто-то испортил тщательно выверенный план.
— Почему ничего не сказали о лечении редких заболеваний?
Раздражённое возмущение проступило в каждом слове. Его можно было понять: ещё вчера он с порога отверг «эгоистичные инвестиции» частных фондов, а теперь вокруг пополз слух, будто он равнодушно отмахнулся от пациентов с тяжёлыми диагнозами.
— Разговор о редких болезнях слишком личный… Было желание обсудить это позже, но вы сразу дали понять, что общения не ищете. Так случая и не представилось.
Можно было бы чуть поддразнить упрямого партнёра, но Шмитт оставался важной фигурой. С ним лучше было говорить не колкостью, а протянутой рукой.
— Впрочем, опасения понятны. Ограничения у фондовых инвестиций суровые. Но что будет, если изменить саму схему?
Шмитт поднял взгляд.
— Изменить… кому?
— Инвестиции в Tempest можно сделать как частное лицо. Полная сумма — все необходимые двести миллионов — доступны.
В его глазах промелькнуло сомнение. Сумма звучала тяжело — для любого другого человека. Но успех кампании вокруг Акмана принёс куда более весомые результаты: почти два миллиарда чистой прибыли даже после премий сотрудникам.
— Но потребуется место в совете директоров. Единственный вопрос, в который придётся вмешиваться, — исследование болезни Каслмана. Выделите небольшую команду, и в остальное управление вмешательства не будет.
Шмитт задумался, но причин для отказа у него не оставалось. Деньги приходили огромные, ответственность снималась почти полностью, плюс исчезал неприятный флёр вокруг темы редких болезней.
— То есть, вложение будет личным, не через фонд?
— Именно.
— В таком случае принимаю.
Сделка состоялась.
Оставались ещё две компании, ранее отвергшие его предложения. Но это было лишь вопросом времени — такие двери легко поддаются, если правильно надавить.
Встречные рукопожатия на саммите становились привычным ритуалом. Каждому мельком сообщалось одно и то же: ближайшие две недели проживание в «Rosewood Sand Hill». Лёгкая, почти случайная фраза, но за ней слышался подтекст. Говорили, будто в Калифорнии остановился человек, готовый вложить миллиард почти без условий.
Спустя пару дней те самые две компании появились сами.
— Это личный проект? Частная инвестиция?
— Да.
С облегчением, почти таким же, как у Шмитта, они подписали документы. Началась суета: презентации, черновики, предложения. Мелькали имена разработчиков, среди которых могли скрываться идеи, исчезнувшие в прошлом мире, так и не получив шанс.
Шли дни, наполненные кипучей беготней и короткими ночами. И вот, среди череды звонков появилось долгожданное имя.
Алекс Сандер.
— Хотел уточнить… сможете ли присутствовать на той встрече, о которой упоминалось?
Это звучало как приглашение на второй раунд. На шаг ближе к цели. На шаг ближе к тому, ради чего всё и затевалось.
Через два дня в штаб-квартире Hatchwork в Сан-Франциско утро начиналось с хлёсткого запаха кофейных зерен и гулкого смешения голосов, словно всё здание дышало нервной, неугомонной энергией. Сегодня назначалось второе собеседование с основателями Next AI, и от самого входа чувствовалась та особенная вибрация, что появляется в местах, где идеи носятся в воздухе, как искры от сварки.
— Прошу сюда.
Сотрудник, почти припрыгивая, провёл по коридору, в котором на стенах теснились белые доски, исписанные толстыми маркерами — где-то схемами, где-то бессвязными стрелками и заметками, похожими на последние мысли перед сном. Между столами на колёсах мелькали люди; кто-то работал стоя, кто-то примостился на высоком табурете, а прямо по центру офиса сиял огромный стол для пинг-понга, как символ того, что серьёзность и игра здесь равны по значимости.
Вскоре рядом с Алексом Сандером открылось пространство, где собрались пять или шесть человек. В воздухе пахло пластиком ноутбуков, разогретым металлом серверных стоек и едким маркером — запахи молодых компаний, ещё не успевших остыть.
— Это Корбин Дросс.
Перед глазами возникло знакомое лицо. Будущий технический директор Next AI, мастер по масштабированию, человек, о котором ходили легенды, будто любой проект в его руках ускорялся в десять раз. «10x инженер» — так его называли.
— А это Илья Вантелл, Айден Кэдвин, Нова Линкрэст и Кайл Томас.
Остальные имён не вызывали воспоминаний. Но по словам Алекса — все были исследователями в области ИИ. Настоящие практики, те, кто разговаривает не идеями, а результатами.
Такой состав собеседников давал чёткий сигнал: разговор будет не о громких концепциях, а о земле под ногами, о конкретных путях, о том, что можно потрогать руками и проверить цифрами.
