Но чудеса не закончились.

Снова – стук.

Тук-тук!

– Простите, можно войти? – раздался новый голос.

За дверью стояли представители инвестиционного управления Абу-Даби, Сингапурской корпорации инвестиций и Суверенного фонда Израиля. Их имена сами по себе звучали, как пароли в мир миллиардов.

Каждый из них – мечта любого управляющего фондом. Встретиться хотя бы с одним считалось удачей на десятилетие. А здесь они собрались все, в одной комнате, перед Сергеем Платоновым.

Ассистент ощущал, как по спине медленно скатывается холодный пот. Воздух стал густым, как сироп, и в этом вязком напряжении через приоткрытую дверь можно было различить силуэты тех, кто ещё недавно предъявлял претензии.

Те самые – из Сан-Диего.

Они стояли, глядя внутрь, будто не веря глазам. На лицах – смесь изумления и растерянности. И когда поняли, кто занял их место, слова стали излишни.

Сергей Платонов стоял спокойно, с лёгкой тенью улыбки на губах. В его взгляде не было ни злобы, ни торжества – только холодная уверенность человека, привыкшего к тому, что сила всегда говорит сама за себя.

Взгляды тех, кто ещё недавно кипел возмущением, медленно начали меняться. В глубине глаз мелькнуло неохотное, но явное признание: перед лицом столь влиятельных инвесторов даже уязвлённая гордость вынуждена была отступить. Впрочем, лёгкое замешательство оставалось – словно в воздухе висел запах непонятного, тревожного чуда.

Даже фонды со средним капиталом требовали к себе уважения, а тут – в комнату вошли те, перед кем склонялись короли финансового мира. Настоящая элита, чьи подписи двигали миллиарды. Атмосфера мгновенно изменилась – воздух стал плотным, электризованным, как перед грозой.

Только теперь помощник понял, что имел в виду Сергей Платонов, говоря о "жаре". Если новичку удавалось собрать за одним столом таких игроков, рынок неизбежно содрогался бы до основания.

Но затем в груди что-то неприятно кольнуло. В памяти всплыла знакомая картина – точно такой же приём Сергей использовал когда-то в "Голдмане", когда устроил внутреннюю гонку, заставив инвесторов бороться между собой за место в его проекте. Тогда это закончилось громким успехом и едва скрытой паникой среди коллег.

"Неужели опять?" – мелькнула мысль. – "Он собирается превратить это в торги?"

По спине прокатилась волна холода. И тут слова Платонова подтвердили самые мрачные догадки.

– Наш фонд закроет набор, как только сумма обязательств достигнет одиннадцати миллиардов трёхсот миллионов долларов. –

Голос звучал спокойно, даже мягко, но в нём звенел металл. Это была не просьба, а вызов. Первыми успеют только самые быстрые.

***

Хедж-фонды не принимают бесконечное количество денег. На первый взгляд кажется, что чем больше капитала – тем лучше, но в действительности всё сложнее. Если объём вложений превышает ликвидность акций, инвестор становится рынком сам – и любая ошибка ведёт к потере контроля. Слишком крупная позиция – как гигантская волна: поднять её можно, но удержать невозможно.

Поэтому каждый фонд тщательно просчитывает глубину рынка, чтобы определить, сколько капитала можно принять без потери манёвренности. Исходя из этого, и была установлена верхняя граница – 11,3 миллиарда.

– При нашей стратегии это предельная сумма, – произнёс Платонов, глядя на тринадцать инвесторов, расположившихся в полукруге напротив. Мягкий свет ламп падал на их лица, отражаясь в полированных столешницах, а в воздухе витал тонкий аромат дуба и кофе.

Тишину нарушил низкий голос – глухой, обволакивающий, с лёгким металлическим акцентом.

– Мы ещё не приняли решения о вложении, – произнёс мужчина с гордо поднятой головой. Представился ранее как представитель Саудовского суверенного фонда.

В его тоне сквозила уверенность тех, кто привык диктовать условия.

– Алгоритмические инвестиции в здравоохранение нам предлагались не раз. Уже вложены средства в три подобных фонда, и пока нет намерения расширять направление.

Эти слова прозвучали холодно и расчётливо. Инвесторы, как покупатели на аукционе, выбирали только одно лучшее предложение, остальное – лишнее.

– Подлинная эффективность алгоритма проверяется не на графиках, а на рынке, – добавил он с лёгким пренебрежением.

Послышалось тихое шелестение бумаг, чей-то короткий вздох. Атмосфера сгущалась, но на лице Сергея появилась лёгкая, едва заметная улыбка – почти тень уверенности.

– И всё же, – сказал араб, чуть наклонившись вперёд, – ходят слухи, что ваш алгоритм способен предсказывать "чёрные лебеди". Верно?

Слова повисли в воздухе, словно раскалённая капля, готовая сорваться вниз.

"Чёрный лебедь" – редчайшее, непредсказуемое событие, которое рушит устои целых экономик. Как кризис 2008 года, когда мир проснулся в новом порядке.

Это был тот самый крючок, заброшенный Платоновым через Киссинджера – слух, предназначенный лишь для тех, кто слышит полутонов.

Сергей спокойно кивнул.

– Да, – произнёс он. – Те самые двадцать процентов ошибок, что остаются за пределами восьмидесятипроцентной точности, – не просто промахи. Это – пространство, где начинает работать алгоритм предсказания "чёрных лебедей".

В комнате повисла звенящая тишина. Где-то в углу тихо щёлкнул кондиционер, в стекле бокала дрогнуло отражение. И всё, казалось, замерло – будто само время наклонилось вперёд, чтобы расслышать, что будет сказано дальше.

Комната замерла, будто воздух в ней стал плотнее на мгновение. Тяжёлый взгляд представителей суверенных фондов впился в выступающего – в глазах читалось сомнение, холодное, цепкое, как у врача, слушающего слишком хорошую историю больного.

Их можно было понять. Алгоритм, способный предсказывать "чёрных лебедей" – события, не поддающиеся расчётам и логике, – звучал почти как магия.

Один из саудовских представителей, мужчина с аккуратно подстриженной бородой и безупречно выглаженным тёмно-синим костюмом, заговорил спокойным, но недоверчивым голосом:

– Суть "чёрного лебедя" в его непредсказуемости. Это событие, которое не укладывается в привычные модели, не следует прошлым паттернам. Как можно утверждать, что предсказать можно то, чего нет ни в данных, ни в логике?

Вопрос был точным, как скальпель. И ведь он не ошибался: такие катастрофы всегда становятся очевидны лишь постфактум. Любое утверждение о возможности предсказания выглядело бы шарлатанством.

Но Сергей Платонов знал – предсказать можно. Не потому, что модель настолько совершенна, а потому, что подобные события уже были пережиты им самим. Только об этом нельзя было сказать вслух.

Поэтому он говорил иное:

– Наш алгоритм не опирается на прошлые данные или привычные закономерности рынка. Он выискивает едва заметные нарушения в массивах альтернативных источников. Улавливает закономерность в хаосе, смысл – в случайности. Незначительные колебания в решениях FDA, импульсы капитала, реакция участников рынка, почти незаметные сдвиги трендов… Всё это соединено в единую ткань, и наш алгоритм способен уловить пульс этого скрытого порядка.

Он говорил уверенно, хотя сам едва ли верил в произносимые слова. В зале звучал только ровный голос и лёгкое жужжание кондиционера, перемешанное с запахом дорогого кофе.

Затем он бросил решающий аргумент:

– Можно спорить сколько угодно, но слова – не доказательство. Истинное подтверждение – это факты. Мы уже предсказали два подобных события.

Комната ожила: несколько голов повернулись, послышались приглушённые реплики.

– Генезис и Теранос? – тихо спросил кто-то.

– Верно, – ответил Платонов.

Генезис – компания, акции которой взлетели после неожиданного прекращения клинических испытаний. Теранос – одна из самых громких афер в истории. Два случая, обрушивших рынок и перечеркнувших привычную логику. Настоящие чёрные лебеди.