Интересно было не только ему. Тогда, на Уолл-стрит, этот вопрос будоражил всех. Чтобы разобраться, нужно было знать предысторию.

В конце 2012 года Акман громогласно объявил, что открывает короткую позицию против Herbalife на миллиард долларов. Он обвинил компанию в том, что её бизнес-модель – не что иное, как пирамида, прикрытая продажей протеиновых коктейлей. Призывал регуляторов вмешаться, громыхая на всех площадках.

Казалось, обычное дело – очередной шорт против сомнительной компании. Но вскоре появился человек, способный перевернуть весь сюжет. Карл Айкан, легендарный "корпоративный рейдер" восьмидесятых, вмешался в конфликт. Его голос прозвучал как выстрел:

– Многоуровневый маркетинг не запрещён законом. Нарушением это становится, если прибыль строится на привлечении новых агентов, а не на продаже продукции. Herbalife продаёт товары, значит, никакой пирамиды нет.

Айкан не ограничился словами. Он вложил собственный миллиард и выкупил семнадцать процентов компании. Теперь всё стояло на кону: если акции вырастут – победа его; упадут – триумф Акмана.

Так началось противостояние титанов, где каждый ход наблюдался миллионами глаз. Биржи звенели, как натянутые струны, аналитики спорили до хрипоты, воздух пропитывался запахом кофе, бумаг и напряжения.

Это было не просто сражение инвесторов – целая драма, разыгранная в прямом эфире, где ставки измерялись не только миллиардами, но и человеческой гордостью. И весь мир наблюдал, кто первый моргнёт.

Схватка между двумя гигантами не ограничивалась цифрами и графиками – в ней пульсировала давняя личная вражда, тянувшаяся годами. Когда-то они уже пересекались в зале суда, и с тех пор их имена звучали рядом только в контексте конфликта. Новая битва вокруг Herbalife стала продолжением старой дуэли – вторым раундом спустя десятилетие.

– Так что, длинная позиция или короткая? – не унимался Добби, вытянувшись вперед, будто хотел вычитать ответ в лице собеседника.

Тот только усмехнулся.

Исход уже был известен заранее: ставка на рост победит, а на падение – проиграет. Другими словами, Акману суждено было потерпеть поражение.

Вот только случится это не скоро – лишь спустя четыре года, в 2018-м.

– Ты ведь не собираешься ввязаться в эту войну? – встревоженно переспросил Ассо, и в его голосе звенело напряжение.

Ответ прозвучал спокойно, твердо, без колебаний:

– Нет, не собираюсь.

И это была чистая правда. Влезать в разборку между двумя финансовыми китами значило стать креветкой, зажатой между взбешёнными китами. Да, может, не раздавит насмерть, но толку от участия в такой буре – как от капли дождя в океане.

Однако отступать совсем – тоже не вариант. Слишком уж громко и красиво звучала эта грядущая история.

Воздух в комнате был густым, чуть сладковатым от запаха, оставшегося с утра. Часы на запястье мерно тикали, отражая в полированной стали мягкий свет люстры.

– Если не вмешиваться напрямую, можно всё равно извлечь выгоду, – мелькнула мысль.

А что, если устроить Акману ещё одну схватку – не вместо, а вдобавок к текущей? Заставить его отбиваться на два фронта? Тогда сражение, растянувшееся в прошлой жизни на четыре года, можно было бы завершить за несколько месяцев. Маленькая камушек в ботинке, решающая исход битвы китов – звучит почти поэтично.

Вот только одно препятствие вставало на пути. Акман не станет принимать вызов просто так. После недавней встречи стало ясно: этот человек умен, осторожен и не растрачивает силы попусту. Значит, нужно заставить его сыграть – так, чтобы у него не осталось выбора.

Рука поднялась к запястью – стрелки часов убежали далеко вперёд.

– Подожди минутку! – воскликнул Ассо.

– Куда это собрался? – добавил Добби, прижимая к спинке дивана.

Пахло кожей, пылью и лёгким ароматом сигарного дыма, впитавшегося в мебель.

– Через пятнадцать минут начинается встреча с господином Киссинджером, – прозвучал спокойный ответ. – Если не появиться хотя бы на минуту, он обидится. Это ведь не то, что вы хотите?

***

Конференция Context Summit гудела, словно улей. По коридорам струился аромат кофе и свежей типографской краски от разложенных буклетов. Воздух звенел от голосов и щелчков клавиатур. Главная тема этого года – скандал с Theranos, потрясший всю индустрию здравоохранения.

Организаторы поспешили пригласить Киссинджера – опытного, тяжеловесного спикера – чтобы он провёл камерную беседу у "камина", так сказать, на тему "Уроки дела Theranos и корпоративная прозрачность".

Но старик начал с неожиданного поворота. Голос звучал мягко, с хрипотцой, будто из глубины десятилетий:

– Главной фигурой в этой истории был молодой человек. Он не просто заметил проблему – он, оставаясь всего лишь младшим аналитиком, решился выступить против неё открыто. Наш долг – сделать так, чтобы такие смельчаки могли проявлять себя на ещё более высоких уровнях…

Люди в зале слушали затаив дыхание. Тихое потрескивание динамиков напоминало пламя, для которого и придумали название этого формата – "fireside chat" – беседа у воображаемого очага, где вместо дров горят идеи.

Хвалебная лента на сцене тянулась слишком уж долго – будто ведущий растягивал сладкий сироп слов, и воздух в зале становился густо-сладким от них. Аплодисменты, похожие на далёкий прибой, стихали и воскресали вновь; запах кофе и потёртой бумаги буклетов впитывался в костюмы присутствующих. Даже самому герою похвал это казалось чрезмерным – слишком много слов, уводящих в сторону от сути.

После окончания беседы – небольшой коридор за сценой, мягкий ковёр под ногами, приглушённый свет ламп и тихое гудение кондиционеров. Дверь в комнату ожидания распахнулась, и Киссинджер встретил Сергея тёплой, искренней улыбкой. Рука ветерана дипломатии – твёрдый, сухой рукопожатие; голос – бархатный, с привкусом табака и многолетних встреч.

– Шон! Рад, что пришёл, – произнёс он, и в этой фразе слышалась не только вежливость, но и благодарность.

– Как дела? – добавил, глядя в лицо так, будто пытался уловить настроение по мимике.

– Благодаря тебе всё отлично, – ответ последовал быстро; Киссинджер сжала руку чуть крепче, улыбка была тёплой, почти отцовской.

Причина уважения была проста: в разгар скандала с Theranos, когда свидетельство казалось рискованным и Киссинджер тянул до последней минуты, в нужный момент поступила информация от Сергея – словно вовремя поданная свеча. Новость о готовящейся публикации в Wall Street Times должна была выйти послезавтра, и эта маленькая искра времени позволила Киссинджеру взойти на трибуну в самый подходящий миг. От возможного позора – к образу национального героя; тонкая грань, и судьба качнулась в нужную сторону. Для Киссинджера этот поступок навсегда остался актом благодеяния.

– Как идут дела с фондом? Удалось собрать капитал? – вежливо поинтересовался Киссинджер.

– Да, благодаря тебе, – последовал ответ. Пять миллиардов, собранные благодаря престижной рекомендации, гремели цифрами в отчётах и разговорах, но пахло в основном семьями инвесторов и личными капитальными потоками: большинство вложивших оказались семейными офисами и богатыми частными лицами. Институциональные же инвесторы держали дистанцию.

В кабинете повисла лёгкая пауза, как перед ударом струны. Сергею хотелось немного пробить тему – тонко, не давя. Скользнула еле заметная усмешка, взгляд чуть потемнел, на лице появилась тень раздражения, но выражение оставалось сдержанным. Киссинджер моментально уловил этот натяг – в дипломатии такую мелочь улавливают мгновенно.

– Что-то не так? – спросил он, тонко улыбнувшись.

В ответ последовала лёгкая, почти виноватая отмашка.

– Нет-нет, ничего…, – так звучало притворное замешательство, но затем звучала и осторожная прямота: институциональные инвесторы пока не верят, опыта и публичных данных недостаточно, доверие придёт только с результатами.