– Вы настолько ему доверяете?

– Более чем. Я и мои коллеги, как доктор Венсан, так и аптекари нашего города, были очень рады, когда к нам переехал месье Дюссо. Мало того что в городе наконец-то появился свой хирург, да ещё такой квалификации. И не только хирург. У него потрясающий кругозор в смежных областях. Вдобавок он ещё известен в медицинских кругах как автор интереснейших исследований по части анестезии. Знаете, вот у меня терпения бы не хватило, настолько дотошно возиться с открытием. А вот месье Дюссо не стал публиковать результаты сразу, хотя уже это принесло бы ему славу в наших кругах. Его препарат имеет заметно меньше побочных эффектов, чем тот, что применялся раньше. Месье Дюссо сначала тщательно всё проверил, описал все возможные варианты действия на пациентов и способы применения, а только потом опубликовал результат. Инструкция к его анестетику получилась настолько подробной и удобной, что министерство здравоохранения уже хочет взять её как образец для составления инструкций ко всем препаратам из обязательного реестра. Нет, по части медицины месье Дюссо очень дотошный человек, и если уж он делает какое-то заключение, то абсолютно в нём уверен. Вот уж точно, не было счастья такого человека к нам получить, да несчастье помогло.

– В смысле? – не понял Гийом. – Извините, я вас немного не понимаю. Какое несчастье?

– А, вы не знаете? Ну это не секрет, просто месье Дюссо про это не любит говорить, по понятным причинам, и я его понимаю. Но раз ничего тайного и постыдного нет, я посплетничаю. Вы же с ним знакомы? И с дочкой его, Иветт?

– Да. Сошлись на том, что оба из столицы сюда переехали жить.

– О, и вы тоже? А вы случайно не родственник…

– Да, я внук Клода Лефевра, – мысленно Гийом вдохнул: чувствуется, пока со всеми в городе не перезнакомится, вопрос про деда будет преследовать постоянно.

– О, ну тогда понятно. В общем, у Иветт начала развиваться астма. В нашем климате, сказали, без следа пройдёт, а на севере оставаться – к восемнадцати инвалидность, к двадцати пяти гроб. Месье Ришар сразу же собрался, и клиентуру, и кафедру в университете оставил, переехал с дочерью к нам. А жена у него из актрис была, красавица, если по фотографии судить. Так она заявила, что в глушь из столицы никогда не переедет – только-только исполнила мечту всей жизни, её взяли в столичную оперу. И теперь как бы всё бросать? И муж у неё дурак, если отказывается от кафедры столичного университета и не готов рисковать. Отказалась от дочери в пользу отца, представляете? Вообще отказалась, даже перед богами, лишь бы на неё потом заботу об инвалиде, если что, не повесили. И тут же развелась. А месье Дюссо к нам переехал и здесь жизнь налаживает. Бастонь не стал выбирать, хотя туда и зазывали. Сказал: шумно там, грязно, большой портовый город, а дочери нужен чистый воздух. Это я всё к тому, что за жизнь на новом месте месье Дюссо руками и ногами держится. И раньше-то был по части медицины человек дотошный, а сейчас десятикратно. Так что ещё раз скажу – если он какое-то заключение сделал, то так оно и есть.

– Спасибо.

После неожиданного рассказа пришлось потратить ещё четверть часа на завершение работы с бумагами, ради которых формально Гийом и приехал. И всё это время он сидел как на иголках. Наконец попрощался с доктором Ришар и сразу же не откладывая решил поехать к Жан-Пьеру, подстёгивал азарт гончей, почуявшей добычу.

На улице уже подступил вечер. Повсюду один за другим зажигались огни – и в домах, шли фонарщики с лестницами: проверяли уровень керосина, потом зажигали лампы и будили саламандр. Флоран старался идти в ногу со временем, не отставая от крупных городов, поэтому вдоль всех главных улиц имелось ночное освещение. Вместе с огнями жилых домов весь город казался усеянным огнями. И то ли вследствие усталости или просто от трудного и бурного событиями дня, который почти закончился, вечерний город казался приютом мира и любви, в душе ощущалась такая ясность, кротость и мягкость… Будто весь воздух был полон чудной музыки, состоящей из звуков и запахов. Потому-то Гийом и не удержался, когда проезжал мимо кондитерской. Ароматы последней вечерней выпечки ревели в носу такими грохочущими литаврами, что проехать мимо было решительно невозможно. Пришлось остановиться и купить бисквитов, тем более нехорошо приезжать поздно и с пустыми руками.

Когда Гийом добрался до дома Жан-Пьера, вечер уже захватил город окончательно. На окраине фонари стояли только на перекрёстках, так что мрак завладел горизонтом. Коньки крыш тонули в воздухе и казались какими-то фантастическими тенями посреди бледно-голубого неба с его миллионами звёзд, огни в окнах горели вдвое ярче. Зато острота запахов никуда не делась, так что горький вкус сгоревшего пирога ощущался издали. Можно было не гадать: опять Иветт пыталась готовить на кухне. И как всегда у неё не получалось. Девочка она была умная, способная, если бы не переезд, как рассказал Жан-Пьер, женскую гимназию закончила бы, перескакивая через класс – но из тех людей, кто к домашним делам абсолютно неприспособленная. Теперь хотя бы понятно, с чего Иветт с таким упорством пытается быть хозяйкой дома, хотя отец как раз не настаивает.

Увидев гостя, Жан-Пьер удивился:

– Однако, Гийом. Не ждал. В смысле, не поздно ещё, проходите. Рад вас видеть. И за бисквиты спасибо. В форме вы к нам первый раз. Чего-то случилось?

– Да. Мне срочно нужна ваша консультация по служебной надобности. Держи, – Гийом отдал девочке коробку с бисквитами. – Организуй нам пока чаю. Иветт, я тебе вполне доверяю, но у нас будет взрослый разговор с твоим папой и к тому же не положено, чтобы присутствовал человек, не связанный со следствием.

– Хорошо. Фернанда уже закончила протирать полы и ушла. В кабинете вас не потревожат.

Видно было, что девчонке до смерти любопытно, но она понимает: просто так полицейский не стал бы просить её уйти. Гийом и Жан-Пьер перешли в кабинет, причём хозяин плотно закрыл дверь и запер на ключ.

– Итак, Гийом, что случилось, что вы так срочно примчались ко мне? Судя по форме даже домой забегать не стали.

– Жан-Пьер, вы помните, как недавно выступали коронером мадам Мишелины Ланжевен? Сразу предупреждаю, к вашей работе замечаний нет. Думаю не обижу, если скажу, что перед нашим разговором я зашёл к вашему коллеге месье Ришару, и он полностью подтвердил вашу квалификацию.

– Да уж, серьёзно. Конечно, помню. Знаете, – доктор усмехнулся, – как хирургу и с трупами мне приходилось иметь дело, и даже патологоанатомом работать. А вот коронером – впервые. Даже забыл почти, что у меня и на это диплом имеется. А тут прибегает ко мне месье Альбер, весь красный, переволновавшийся, руки нервно дрожат. Говорит – его тётушке плохо стало, врач срочно нужен.

– То есть, когда вы приехали, Мишелина была жива?

– Да нет, хотя тело остыть не успело. Думаю, как раз пока мы добирались, она и скончалась. Этот Альбер до меня летел на своём ковре, а он у него прогулочный. На двоих-троих пассажиров и максимум бутербродов с собой взять, медицинский саквояж уже не тянет. Да что там, он болонку-то взять с собой не потянет. – Гийом кивнул: у собак и вещей нет магической ауры, а сильфы ориентируются именно на неё. – Пока мой ковёр достали… Впрочем, там шансов не было.

– Почему?

– Очень изношенный организм. Даже удивительно, как она до такого возраста дотянула. Мадам Ланжевен совершенно не следила за своим здоровьем да и к своей внешности вообще наплевательски относилась. Мозоли, ногти на руках стригла под корень, валики травмированы или вообще ногти обламывала. Ну и так далее. Я в столице с таким уже сталкивался, на почве патологической скупости, а мадам Ланжевен, судя по паре фраз, которые я, извиняюсь, случайно услышал от месье Альбера и его жены, мадам и в самом деле экономила каждый грош. Я что-то с этим осмотром упустил?

– Вот. Возьмите. Эту выписку из медицинской карты по моей просьбе для архива мне сделал ваш коллега месье Ришар. Он был постоянным лечащим врачом мадам Ланжевен.