Девушка опустила глаза, пытаясь смахнуть внезапно набежавшую пелену.

– Я чувствую, что моё время подходит к концу, – голос королевы оставался бесстрастным, она давно смирилась с этим фактом. – Поддержание Грани требует всё больше сил. Я постараюсь продержаться до твоего возвращения. Но… – она обернулась, и, хотя лицо её сохраняло спокойствие, глаза горели решимостью, – потом тебе придётся занять моё место.

Слова ударили, как лезвие. Внутри всё сжалось. Мелисса отступила на полшага, покачав головой.

– Нет… – прошептала она, голос сорвался на хрип. – Я не готова… Я не могу… Я не хочу… терять и тебя…

И тогда оно сорвалось – слово, забытое, заброшенное в прошлом. Пробилось сквозь страх, боль и годы молчания.

– …Мама.

Слово зазвенело в груди, ударило в сердце болью, которую она так долго загоняла в самые тёмные уголки. Она не называла её так с детства, запретила себе. Отчуждение стало их обыденностью. Но сейчас, глядя на хрупкую фигуру у окна, на женщину, которая была ей всем и стала почти чужой, – что-то внутри надломилось. И ни сила, ни долг уже не могли сдержать эту трещину.

С детства девушка жила с одной мыслью: заслужить. Не любви – её ей никто не обещал. Не объятий, которых она давно разучилась ждать. Хоть бы уважение, хоть бы один взгляд – не холодный, не изучающий. Она старалась. Всегда. Глотала обиды, проглатывала боль, вставала на рассвете и тренировалась до изнеможения. Училась, сражалась, шла шаг в шаг за матерью – такой недосягаемой. Но взгляд той никогда не менялся. Тот же лёд, та же тишина в глазах, в которых, казалось, не задерживалось ничего. Как будто она всё ещё не соответствовала, всё ещё не дотягивала.

– Нет… – прошептала она снова. – Я не готова.

Королева посмотрела на неё, и в этот миг за непроницаемым взглядом что-то дрогнуло. Всего на секунду – не больше.

– Ты должна заключить выгодный для нас договор, – её голос остался бесстрастным, будто она не услышала того отчаянного «мама».

Мелисса стиснула зубы. Подступившие слёзы она загнала обратно вглубь. С этим она справлялась легко – слёзы могла сдержать, но не разочарование. Не эту пустоту внутри, которую мать, казалось, не замечала вовсе.

«Она видит. Видит, что мне больно. Почему же всё равно… так?»

Сицилия готовила её к правлению с детства – холодно, методично, без права на ошибку. Она не могла позволить себе жалость даже к собственной дочери, ведь корона требовала непомерно высокой цены, и когда-нибудь дочь должна была это понять. Даже сейчас, когда её сердце едва заметно дрогнуло при виде выросшей дочери, она не подала виду, зная, что впереди ждёт нечто куда более страшное, чем разочарование ребёнка, и, если Мелисса сломается сейчас – завтра ей не выжить.

– Раз они сделали первый шаг, – продолжила она, отворачиваясь к окну, за которым ветер яростно рвал флаги на башнях, – значит, у нас есть преимущество. Мы будем диктовать условия.

В её голосе зазвучали стальные ноты, когда она сделала паузу.

– Помимо этого, у тебя есть ещё одна задача: найти главаря гильдии Терзающих душ… и уничтожить его. Никто не должен знать наш секрет.

Мелисса едва уловила последние слова, они тонули в гуле собственных мыслей и в том обнажённом «мама», которое всё ещё звучало внутри.

«Она ничего не сказала… совсем ничего».

Она чувствовала себя опустошённо – мать не отреагировала на её срыв. Лучше бы та накричала или наказала за слабость, проявила хоть какую-то эмоцию! Но вместо этого снова выбрала молчание и безразличие, от которых внутри всё сжималось в тугой узел.

– С тобой отправятся Бернар и Талли, – при упоминании последней брови королевы едва заметно сдвинулись.

Девушка резко вскинула голову, и тяжёлые пряди белоснежных волос скользнули по плечам.

– То есть… – голос сорвался, но она взяла себя в руки. – Это ещё не решено? Мы ведь в одном звене, – добавила она уже твёрже.

– Скажу прямо. Мы не уверены в ней.

Слова прозвучали как холодный, отрезвляющий удар. Принцесса сжала кулаки, ногти вонзились в ладони, оставляя на бледной коже красные следы.

– Талли – хорошая лучница. Возможно, одна из лучших. Но… – Сицилия сделала паузу, её пальцы нервно постучали по бедру, – её надёжность под вопросом. А идти в бой с тем, кому не можешь доверять, – роскошь, которую мы не можем себе позволить. Особенно когда речь идёт о твоей жизни, она ценнее любой другой.

Гнев взметнулся мгновенно. Жар ударил в лицо, будто она стояла слишком близко к пламени.

– Вы ошибаетесь!

Мелисса едва сдерживала себя.

– Я ей доверяю полностью. Больше, чем кому бы то ни было. В том числе и свою жизнь.

Королева устремила на неё долгий, тяжёлый взгляд.

– Не тебе это решать, – сказала она наконец. – Мы посмотрим, заслужит ли она твоё доверие на деле. Если оправдает себя – хорошо, если нет… ты поймёшь, почему я была права.

Затем, после короткой паузы, добавила почти с насмешкой: – А раз уж ты считаешь, что не готова… – её губы чуть изогнулись. – Значит, мы усиленно поработаем над этим. Я передам распоряжение наставнику усложнить твои тренировки.

Девушка уже не слушала. Внутри всё гудело от обиды, гнева, боли и невысказанных слов.

– Свободна!

Сицилия отвернулась, не глядя больше на дочь, и медленно опустилась в кресло с высокой резной спинкой. Её пальцы вновь обхватили перо, но взгляд, краем глаза, всё ещё следил за уходящей фигурой.

Мелисса застыла на месте, скулы сжались так сильно, что в висках застучала тупая боль. Она изо всех сил удерживала себя, чтобы не сказать лишнего, не сорваться окончательно. Секунда, другая, и она рывком развернулась, почти выбежав из кабинета и громко хлопнув дверью. Гнев душил её, сжимая горло.

«Ну зачем я тогда сказала это? «Мама»… Как будто ей не всё равно…»

Коридор встретил её ледяным дыханием. Холод хлестнул в лицо, словно мир сам пытался остудить то, что клокотало внутри. Девушка шла быстро, почти бежала, каблуки глухо били по каменным плитам.

«Тренировки и так были на грани… Что теперь? Что она ещё придумает?»

Она запрокинула голову, глотая воздух и пытаясь подавить подступающий стон.

«Почему всё так сложно?!»

…

Стоило двери захлопнуться, как Сицилия выдохнула сквозь стиснутые зубы. Её пальцы с такой силой сжали перо, что костяшки побелели, а чернила брызнули на пергамент, оставив безобразную кляксу. С раздражением и отчаянием она смахнула всё со стола – чернильница со звоном покатилась по полу, растекаясь тёмной дорожкой, пергаменты взметнулись в воздухе, а перо с треском сломалось.

Со стоном королева откинулась на спинку кресла, запрокинув голову. Дыхание сбилось, лицо побледнело, даже губы приобрели сероватый оттенок. Тело выгнулось дугой от пронзившей его боли, а из-под рукава, медленно и неумолимо, словно ядовитая отрава, поползли вверх чёрные прожилки. Они пульсировали, будто жили собственной жизнью, расползаясь от локтя к плечу – тёмные, чужие, обволакивающие изнутри.

– Не сейчас… – хрипло прошептала она. – Только не сейчас…

Острая боль пронзила плечо, заставив её вскрикнуть. Пальцы впились в подлокотник, оставляя на полированной древесине тонкие царапины.

Дверь бесшумно приоткрылась, и в проёме возникла высокая фигура Лестара, очерченная тусклым светом коридора. Он вошёл, не говоря ни слова, и мягко прикрыл дверь за собой. Его тёмно-синие глаза, глубокие как омут, мгновенно оценили её состояние.

– Ты снова перенапряглась, – его голос звучал спокойно, но в нём читалась усталость. – Тебе нельзя оставаться одной в таком состоянии.

Он приблизился, и его тяжёлые шаги глухо отдавались в тишине кабинета.

Сицилия медленно вдохнула, пытаясь обуздать дрожь в руках и сцепив пальцы в замок. На мгновение она позволила себе слабость, опустив веки, но, когда глаза вновь открылись, в них уже горел привычный ледяной блеск.

– Она должна быть готова, Лестар, – хрипло произнесла она и закашлялась, прижимая ладонь к груди. – До того, как станет слишком поздно…