За античной экзотикой из стихов ОМ надолго исчезает еврейская тема, когда-то всплеснувшаяся в стихах об омуте злом и вязком и смежных. Она появляется лишь трижды. В первый раз – в стихах 1916 г. на смерть матери (ОМ успел приехать лишь к ее похоронам) «Эта ночь непоправима…»: символический черно-желтый иудейский цвет здесь раздваивается, апокалиптическое черное солнце (Откр., 6.12) осеняет рождение поэта, желтое и страшное – похороны матери, уже выпадающие из его душевного мира (отпевания в иудейском погребальном обряде нет, здесь это намеренная контаминация с православием). Во второй раз – в стихах к невесте (в разлуке, в 1920 г.) «Вернись в смесительное лоно…»: НЯМ тоже была еврейка, а в представлении ОМ все евреи были родными по (царской) крови, и поэтому все еврейские браки были кровосмесительными; имя Лия, которое он дает невесте, – из рассказа Н. Гумилева, где так зовут дочь Каина, к которой тот питает преступную страсть. Елена, солнце Илиона (ср. стих. «Бессонница. Гомер…»), вероятно, символизирует выход из этого замкнутого круга в широкий мир. По другому пониманию, Лия – это муза поэта, отвращающаяся от христианства к иудейству. Крови тяжелее струиться… – «в наш век тяжелее быть иудеем, чем эллином». О третьем стихотворении, «Среди священников левитом молодым…», см. ниже.
Мировую войну 1914 г. Мандельштам, как и все, поначалу встретил восторженно. Стих. Европа сравнивает ее с событиями столетней давности – победой над Наполеоном и перекройкой границ Европы Священным союзом России, Пруссии и Австрии стараниями австрийского канцлера Меттерниха. (Более давние деятели, римский император Август и французский «король-Солнце» Людовик XIV, 1648–1714, из окончательного текста изъяты.) Тогда была уничтожена независимость Польши; эта тема стала злободневной, ибо в 1914 г. в габсбургской Австро-Венгрии начали формироваться польские дружины стрелков Ю. Пилсудского для войны против России за восстановление Польши; в стих. Polacy! ОМ обличает это как измену общеславянскому делу. Стих. Реймс и Кельн – отклик на пресловутую немецкую бомбардировку Реймского готического собора XIII в., французской национальной гордости («брата» столь же знаменитого Кельнского собора XIV в.). В рукописи оно имело еще 8 начальных строк («Шатались башни, колокол звучал…»), вычеркнутых за риторичность. Стих. «Ни триумфа, ни войны!..» – осуждение Италии, колеблющейся поддержать честь древнего Рима и вступить в войну против Германии (первоначальное заглавие – «Перед войной», вариант названия «1913» – авторизованная ошибка). Символы Рима здесь – священный холм Капитолий и «ростральная трибуна», украшенная клювами кораблей, – место политических выступлений на форуме; недоносок, низкорослый итальянский король Виктор-Эммануил III, сравнивается с мифическим Фаэтоном, не сумевшим справиться с небесной повозкой своего отца Солнца. Encyclica – отклик на энциклику («окружное послание» ко всем верующим) новоизбранного римского папы Бенедикта XV с призывом воюющих к миру (голубь символ мира); говоривший мне о Риме – по-видимому, Чаадаев. Тютчев в одноименном стихотворении 1864 г. проклинал папу Пия IX за энциклику, отрицавшую свободу совести, – ОМ прославляет новую энциклику именно за свободу – избранных удел. К этому же ряду относится газетное стих. Немецкая каска и, в необычном для ОМ славянофильском стиле, – «В белом раю лежит богатырь…». Незавершенное стих. «Какая вещая Кассандра…» ОМ сам оформил как фрагмент, но не печатал; в нем идет речь о предыдущем недолгом союзе России с Францией, заключенном Александром I и Наполеоном в Тильзите в 1807 г.
Уже в 1915 т. патриотический пыл у ОМ исчезает. Стих. Зверинец (вариант заглавия – «Ода миру во время войны») призывает вернуться к золотому веку праарийского (общеиндоевропейского) братства, в котором едины славянские, германские и романские (италийские) племена; война – это раздор геральдических зверей, которому пора положить конец (лев – Англия, петух – Франция, медведь – Россия, орел – Германия, выродившаяся Италия и та же Россия; соседка – Польша между Россией и Германией); боевой палице Геракла противопоставляется живительный огонь Прометея из сухой палочки. Стих. «Собирались эллины войною…» – осуждающий отклик на англо-французский десант в Греции (афинский Акрополь и афинская гавань Пирей) в ноябре 1916 г. (заглавие «1914» – авторизованная ошибка). В виде контраста упоминается война ок. 600 г. до н. э. – завоевание афинянами смежного острова Саламина: когда-то с материка завоевывали острова, теперь с островов коварные англичане подчиняют Европу. Мрачен колорит стихотворения о Дворцовой площади «Императорский виссон…» (виссон, роскошная льняная ткань, назван вместо царского пурпура): круглая площадь, как омут потопа, по сторонам ее арка Генерального штаба, украшенная колесницами, и Зимний дворец с императорским штандартом (черный орел на желтом поле), посередине – Александровская колонна с ангелом наверху. Все эти стихи могли быть напечатаны только после Февральской революции. Новые стихи о Петербурге (диптих «Мне холодно. Прозрачная весна…» и «В Петрополе прозрачном мы умрем…») как бы опровергают былой оптимизм «Адмиралтейства»: вода отвратительна, воздух прозрачен, как в царстве теней, в этом воздухе – опасные стрекозы-аэропланы, звезды по-прежнему враждебно-колючи, и Афина (чья статуя стояла в вестибюле Адмиралтейства) уступает власть царице мертвых Прозерпине.
Направление историософских мыслей ОМ меняется (см. «Скрябин и христианство»), вместо римской державности его привлекает эллинско-христианская благодатность: в стих. «Вот дароносица, как солнце золотое…» все играют и поют, потому что Христово искупление дало свободу и легкость; однако в изображении Евхаристии (причастия) фантастически сплавлены черты православия и католичества, звучит греческий язык, но поклонение Св. Дарам совершается не в алтаре, а на виду у верующих, как в католической литургии. Стих. «Уничтожает пламень…» во славу легкого дерева вместо камня имело продолжение: «Поведайте пустыне О дереве креста; В глубокой сердцевине Какая красота! Из дерева простого Я смастерил челнок, И ничего иного Я выдумать не мог», но обе эти строфы, и возвышающая и снижающая, были отброшены. Стих. «И поныне на Афоне…» – отклик на мистическую ересь «имяславства», возникшую в русском скиту греческого Афонского монастыря и в 1913 г. подавленную силой по распоряжению Синода. Ее главный принцип «Бог и Божье имя тождественны; повторяя про себя Божье имя, человек сливается с Богом» импонировал русским поэтам и философам, в том числе и ОМ; но стихотворение кончается неожиданным земным применением: «назвать всуе любовь (или возлюбленную?) значит разрушить ее». Точно так же и в «О свободе небывалой…», где верность Закону Ветхого Завета самоуничтожается, сама требуя обручения поэта с Свободой Нового Завета (ср. «Скрябин и христианство»), эта «свобода» в вышесказанном духовном смысле двоится со «свободой» в любовном смысле (корона – брачный венец и венец поэта по пушкинскому «Ты царь…» из стих. «Поэту»).
Любовная тема серьезно входит в стихи ОМ впервые (он даже советовался с С. П. Каблуковым, не спастись ли ему от «эротического безумия» переходом в православие). Событием стало его знакомство с М. Цветаевой летом 1915 г. в Коктебеле. Здесь написано стих. «Бессонница. Гомер. Тугие паруса…»: поэт читает во II книге «Илиады» список греческих (ахейских) войск, пошедших на троянскую войну отбивать похищенную Елену (поезд – архаичн. «процессия»; журавлиный клин – гомеровский образ, божественная пена – та, из которой родилась богиня любви Афродита), и размышляет, что «всё движется любовью» (реминисценция из Данте). Зимой 1916 г. он встречает Цветаеву в Петербурге (см. ее очерк «Нездешний вечер»; воспоминанием об этом является, вероятно, стих. «Не фонари сияли нам, а свечи…»). После этого он несколько раз приезжает к ней в Москву, на прогулках она «дарит ему Москву» (см. ее очерк «История одного посвящения», стихи «Ты запрокидываешь голову…» и др.). От этих прогулок – стихи о соборах в Кремле-Акрополе: «О, этот воздух, смутой пьяный…» (рядом с знаменитыми Успенским, Благовещенским и Архангельским упомянута малозаметная церковь Воскресенья на крыше Теремного дворца; разбойник безъязыкий – колокольня Ивана Великого, в черновике сравненная с виселицей) и «В разноголосице девического хора…» (в слове Флоренция, «цветущая», – намек на фамилию Цветаевой). ОМ с его петербургским вкусом к западной культуре старается замечать в зодчестве московских соборов итальянскую душу (от Фиораванти и др. зодчих XV в.); явление Авроры соединяет в себе и античность, и Ренессанс (Гвидо Рени), и реминисценции из «Евгения Онегина», V, 21 и стихотворения Баратынского к Авроре Шернваль. Православные крюки – древнерусская нотопись. Цветаева любила отождествлять себя с Мариной Мнишек и вводила ОМ в православие, как Мнишек – Лжедимитрия в католичество; Цветаева быстро меняла увлечения, и ОМ предвидел этой любви скорый конец; отсюда тревожная образность стих. «На розвальнях, уложенных соломой…» – по Москве везут то ли убитого в Угличе Димитрия на погребение, то ли связанного Лжедимитрия на казнь (историческая неточность), над покойником горят три свечи, а над Русью занимается пожар Смуты, рыжий, как волосы Самозванца. Три свечи ассоциируются с тремя встречами: Коктебель, Петербург, Москва, четвертой не бывать; это напоминает старую идеологическую формулу «Москва – третий Рим, а четвертому не бывать», и отсюда мысль переносится на тягу и вражду к Риму, общую для Самозванца, Чаадаева и самого ОМ. Все это вмещено в центральную строфу о «трех встречах»; читателю, ничего не знающему о прогулках ОМ с Цветаевой, дается возможность видеть в них и встречи трех Лжедимитриев с Москвой (и только одного «Бог благословил» поцарствовать), и встречи человечества с Богом (Рим, Византия, Москва; иудейство, католичество, православие и т. п.), и, вероятно, многое другое. Увлечение Цветаевой, действительно, было недолгим, следующий визит ОМ к ней в Александров летом 1916 г. оказался краток и неуместен; о нем – стих. «Не веря воскресенья чуду…» – прогулка по кладбищу в Александрове, воспоминания о прошлом лете средь коктебельских холмов, где начиналась их любовь, чуждающаяся «гордость» Марины в Москве и «монашеская» сдержанность в Александрове (где «юродствовал» Иван Грозный), и новое бегство ОМ в Крым, откуда он и пишет это прощальное стихотворение. Ст. 5–6 не давались поэту и, по его словам, были досочинены М. Лозинским: «Я через овиди степные Тянулся в каменистый Крым…».
