ными перед одной, первостепенной: допустим ли я или недопустим? Достаточно ли я бескачественен, чтобы походить на гра- I фику и радоваться составу золо- I тон середины? Правило авторства на нынешний стиль недавно при- О надлежало цензору. Теперь он г его разделил с современным изда- || телем. Философия тиража сотруд- [| ничает с философией допустимости. Они охватили весь горизонт. ■( Мне нечего делать. Стиль эпохи и уже создан. Вот мой отклик.

Однако еще вот что. Резолюция недаром меня так взволновала. Не перспективы близки мне по другой причине. Я был возбужден и до нее. В последнее время, наперекор всему,я стал работать, и зо мне начали оживать убежденья, казалось бы, давно похороненные. Я думаю, что труд умнее и благороднее человека, и что художнику неоткуда ждать добра, кроме как от своего воображенья. Если бы я думал иначе, я бы сказал, что надо упразднить цензуру. Главное же — я убежден, "что искусство должно быть крайностью эпохи,а не се равнодействующей, что связывать его с эпохой должны собственный возраст искусства и его крепость, и только в таком случае, оно впоследствии в состоянии напомнить эпоху, давая возможность историку предполагать, что оно ее отражало. Вот источник моего оптимизма. Если бы я думал иначе, вам не зачем было бы обращаться ко мне.

Б. ПИЛЬНЯК

Последнее два года меня научили, что никакие резолюции никогда не укладывали в себя жизнь и не очень руководили жизнью; поэтому эти несколько строчек я хочу закончить словами уже не о резолюции.

Резолюция написана, как явствует из ее прямого смысла, не для писателей, а для руководителей литературы; поэтому мы, писатели, должны ее только принять к сведению. Резолюция ставит на места те три сосны, в кото-

рых блуждала литература последние два года. Нам, писателям, так будет удобнее; я думаю, всей писателям, живущим и работающим сейчас в России, совершенно ясна та сосна, что наш писательский путь связан с Октябрьской Россией; эта сосна поставлена на место; па месте и та сосна, что «партия должна высказаться за свободное соревнование различных группироквок и течений в данной области», что «нет... определенных ответов на все

ОТКЛИКИ РУССКИХ ПИСАТЕЛЕН

I просы относительно художе-ьвениоЗ формы»,— партия отка-чвается дать приоритет той или |))той художественной школе: о то, что каждый писатель (ает так же, как свой почерк : в этом абзаце в резолюции ,ть противоречие; резолюция оканчивается словами: «партия »лжна подчеркнуть необходи-эсть создания художественной !1тературы, рассчитанной на дей-'вительно массового читателя», - я не спорю, что такаялитера-»фа, литература Пушкина и олстого, нужна, но знаю, что о есть уже суждение о художе-гвенных формах, суждение, от второго резолюция отказывает-I). Все это мы примем к сведе-яю и будем ждать,как это вопло-1ТСЯ в жизнь.

Но эти строки я хочу закончи» следующим. Все лето меня е было в Москве и все лето я е был писателем, не встречая йсателей и не думая о наших юрах и толках. Я приехал в Москву и почуял, что писатели ышат новым воздухом: хорошим >здухом. Писатели не хотят Ьызться и говорят о новых руко-исях, —• и писатели сидят по (елям за рукописями, работают. | Потом у меня на столе за лето акопилаеьгора рукописен,прис-анных из провинции, из Ардато-

ва, из Воронежа; я читаю их, и вижу, что провинция начала хорошо писать, что из провинции идут новые большие силы, напр., Пузанов из Воронежа.

Все это, — и то, что пишет провинция, и то, что делают писатели в Москве, — одно к одному: в воздухе российской действительности появилась" новая тема, мы сошли с какой-то мертвой точки. Россия зазвучала писателю, дала темы. Я еще не учуял, в чем дело, но я знаю, мое чутье мне подсказывает, что этот год будет урожайный, причем молодежь несет новые темы. Я вообще знаю, что склоки (о трех соснах), бывшие в литературе последние два года, были не потому, что мы не могли (по кры-ловской басне) рассесться, а потому, что было бестемье, эпоха была бездарна для писателя: .нпо проходит. II это — самое важное!

В резолюции ничего не говорится о материальном у правовом положении писателей, о пресловутой «свободной профессии» (в честь которой с писателей берут патенты и по пяти рублей с кв. сажени — домкомы), о скверных гонорарах, никак не соразмерных с писательской продукцией, — о нашей неурядице с Главлптом. Будут эти вопросы вырешаться?

А. ТОЛСТОЙ

Я не люблю говорить про скусство. Мне всегда приходит а ум, что о храбрости больше сего говорят трусы, а про лагородство — прохвосты. Про (етоды искусства нельзя го-орить потому, что создание каждого нового произведения и !сть метод. Здесь все в движении, все неповторяемо. Важны (ве вещи: общая линия устре-иленин и неуставаемое совер-иенствование.

Общая линия устремления вытекает из самой сущности искусства. Художник запе-ютлевает поток жизни, неумо-1Имо исчезающий во времени. Запечатление — основа куль-

туры, как память — основа разума.

Поток жизни складывается из множества явлений. Художник должен обобщить их и оживотворить. В этом отличие искусства от фотографии. В момент творчества процессы обобщения и ожнвотворения происходят одновременно, но это строго различные процессы.

Художник впитывает в себя явления, — сквозь глаза, уши, кожу вливается в него окружающая жизнь и оставляет в нем след, как птица, пробежавшая по песку. Чем шире раскрыты чувства, чем меньше задерживающих моментов(например,

<>Т1..1!11;Н РУССКИХ имели;. 11:1 1

предвзятой идеи), тем полнее восприятие и глубже обобщение. Здесь в особенности важна общая линия устремления, — угол зрения, — воля к наблюдению, опыт. Процесс обобщения, то-есть суммирования наблюденных явлений, происходит в подавляющем большинстве бессознательно. Это как бы подготовка перед моментом творчества. Это наиболее трудная и важная часть в общей работе художника. Здесь он растворен в потоке жизни, в коллективе, он — соучастник.

Когда наступает самый момент творчества, следы пережитых явлений кристаллизируются, как соль в тарелке. Процесс творчества происходлт под могучим и стремительным действием силы, близкой к половой энергии. Вернее, это — трансформированная половая энергия. К ней близки все творческие эмоции: мечтательность, одержимость, волевое устремление, жажда прикосновения, радость обладания, счастье сотворения. Это процесс глубоко личный, индивидуальный, своевольный. Но он составляет лишь часть общего процесса (наблюдения, собирания, перижнвания, обобщения), — всей затраты энергии, нужной для создания художественной ценность.

Понятно, что, когда в XIX веке победоносная буржуазия пред'явила права собственности на личность, художественное творчество стало характеризоваться именно этим индивидуальным процессом. Степень индивидуальности казалась мерилом искусства. Гипертрофия личности привела к эстетгзму Гюнсманса, Роденбаха I. Уайльда и кончилась заумным языком.

На самом деле участие личности в создании художественной ценности не так велико, как это принято было думать. Дело будущего — оценить с научной точностью это участие. Но пока можно сказать, что в первом из названных мною процессов, то-есть в наблюдении и суммировании явлений, индивидуаль-

ность, утвержденная личност скорее тормозит, чем помогав' Так, наиболее яркие и худа. 1 жественные восприятия бывак в детстве, когда личность ет не утверждена и ребенок ве(| еще растворен среди явлени жизни. Так, ко времени б( ! лезнеиной гипертрофии лич ности в искусстве (начало X, века) относится всеобщее я мельчание искусства.

В отдалении истории лич ность художника ьсчезае':! остается эпоха, включение? как в кристалле, в его прогзв( дении. Художник становитс неотделим от его эпохи.

Современным художникам пред'явлено огромное требов; ние — создать пролетарски литературу, или, иными слов*; ми, включить в кристаллы и< кусства поток современное™ Искусство массам — это обща формула того, что неминуем должно произойти. Поток жизн ворвался в предверие новог мира. Буржуазная цивилизаци гибнет, как Атлантида.