Каждое слово было окрашено грубым кусочком правды, но я не дрогнула. Ни что из этого меня не удивляло. Памела никогда не любила быть мамой. Сама идея материнства заставляла ее чувствовать себя загнанной в ловушку, как бабочку с оторванными крыльями.

— Почему ты просто, блять, не ушла? — спросила я, пялясь на нее и наблюдая, как она сжала одну руку в кулак, впиваясь обломанными ногтями в ладонь.

От того, как она посмотрела на мои идеально накрашенные и украшенные ногти, стало до боли очевидно, что она завидовала. Контроль. Все дело было в контроле.

— Зачем ты вообще пришла сюда? — спросила Памела, но я снова покачала головой, наклоняясь ближе к ней, чтобы прошептать.

— Либо ты сейчас же отвечаешь на мои вопросы, либо я позабочусь о том, чтобы ты не дожила до суда.

Наши взгляды встретились, и я заметила лишь краткое колебание в ее глазах, словно она была уверена, верить мне или нет. Потребовалось время, чтобы мысль укоренилась, мысль о том, что она, наконец, не имела никакой власти надо мной. Она не могла заставить меня сесть на коленки Найла или наблюдать, как Корали усаживала меня в машину, чтобы отвезти к Кушнерам.

Горло настолько сжалось, что внезапно мне стало невозможно дышать. Я задыхалась. Задыхалась, и мне было так чертовски грустно. Почему мне все время, блять, грустно? Минуту, и я буду в порядке. Я пойму, сколько хорошего все еще было в моей жизни и как мне чертовски повезло. Я дожила до семнадцати-восемнадцати лет, ни разу не подвергнувшись сексуальному насилию. Это чудо. Возвращение себе моих парней Хавок — чудо.

Я прижала руку к животу, пока старалась сдержать слезы.

Выкидыш был отдаленной, острой темой на задворках моих мыслей. Я не хотела ребенка, так что чувствовала облегчение. Но еще я чувствовала, что если бы в итоге оказалась с дочерью на руках, то точно знала бы, как быть идеальным родителем: быть противоположностью Памелы. Олицетворять любовь, а не ненависть.

Я села и сложила руки на столе.

— Почему ты вышла за моего отца? — спросила я, потому что мне нужно было все это знать.

И в этот момент, если бы Памела дала бы мне хоть что-то, за что можно ухватиться, то я бы позволила ей прожить остатки своих дней в тюрьме. Если честно, на самом деле это наказание было бы лучше смерти. Она возненавидит еду и отсутствие дизайнерской одежды, отсутствие мастеров ногтевого сервиса из Оак-Парка, нехватки парикмахеров с опытом работы с голливудскими звездами. Она возненавидит это место, потому что оно будет воплощать все то, что она заслуживала: отчаяние, пустоту, одиночество, заточение. Навсегда.

В то же время я знала, что мой список отмщения не был составлен для людей, чьи имена в итоге в нем оказались. Он был создан для меня, мною, и если бы когда-либо думала, что личная вендетта была единственной причиной, по которой была написана эта историю, то мне вас жаль. Если вы думали, что все эти мягкие и тихие промежуточные моменты были пустышкой, то вы ничего не понимаете. Если я не нравилась вам, потому что уродливые вещи внутри меня заставляли вас видеть собственное уродство внутри, тогда вы просто потеряны, как я была когда-то.

Но больше нет.

Никогда больше.

Когда Виктор надел корону мне на голову, я знала, что это не было наградой за жестокость, что это не было наградой за то, что я разбила голову Джеймса Баррассо. Это была награда за то, что я вновь обрела себя, вошла в свою шкуру и обнаружила, что находилась именно там, где должна быть.

Смешанные отзывы критиков, окрашенные кровью и слезами,

Политика сломанной жизни на самом деле была лишь реальность,

Мои слова — моя свобода, так что, если должна быть чем-то поляризующим,

Тогда именно такой я и буду.

Стихи непрошено проносились в моей голове. Я не могла их остановить, даже если бы и попыталась. Любая попытка сдержать эту извращенную прозу закончилась бы тем, что я бы в муках писала на полу. Поглощенная ею. Так что я не беспокоилась. Просто постукивала своими красивыми ногтями по столу и позволяла ей приходить ко мне в голову, пока я запоминала каждый черту лица своей матери, чтобы очно знать, каким человеком я никогда не хочу стать.

— Я вышла за него из-за его денег — сказала Памела, сидя в оранжевом костюме и выглядя, как супермодель, даже со слабыми кругами под глазами. Она красивая, как я. Мы обе были красивыми, посмотрите, какое это проклятие. Мир одновременно награждает и наказывает красивых, не так ли? — Тогда я бы сделала, что угодно, чтобы убраться от твоих бабушки с дедушкой, — она продолжала смотреть на меня, но понятия не имела, кто я или почему была здесь. — Ответила на твой гребанныйвопрос, ты уродливая, маленькая соплячка?

Оскорбление отрекошетило от меня. Она могла ненавидеть меня, как ей было угодно. У меня были люди, которые любили меня, так что, знаете, что? Самое худшее, что мог бросить в меня мир, ничего не значило. Ее уродливые слова не могли лишить меня удовольствия от осознания, что я получила то, о чем всегда мечтала: принятие. Свое место.

— Почему ты хотела убраться от них? — продолжила я, осознавая, что это, буквально, самый долгий разговор, который у нас был за многие годы.

Насколько это грустно? Может быть, Памела нашла бы во мне, Пенелопе или Хизер что-то, что ей понравилось бы, если бы потрудилась проводить с нами время?

— Это, блять, смешно, — усмехнулась Пэм, переводя взгляд на одного из охранников, словно могла попросить, чтобы ее забрали обратно в камеру.

Моя очередь ударить обеими ладонями по столу. Моя очередь получить взгляд одного из охранников.

Я не сводила взгляда со своей матери.

— Думаешь, я блять, издеваюсь над тобой? — прошептала я, наклоняясь вперед. Наши глаза встретились. — Ты знаешь, что мы убили Найла, не так ли? Знаешь, что мы похоронили этого монстра заживо в гробу с сатиновой обивкой, который был куда приятной кончиной, чем ту, что он заслуживал.

Взгляд Памелы пылал яростью, особенно потому, что для нее это была не новость. Она знала все про смерть Найла, про его захоронение, про тот факт, что кислородный баллон, найденный в его гробу, был взят в одном из домов престарелых, где она подрабатывала.

Моя мать наклонилась вперед, смотря прямо мне в глаза.

— Из всех моих детей ты была хуже всех. Были моменты, в самом начале, с Пенелопой, когда я думала, что могла бы быть счастлива. Но ты? Ты была моей худшей ошибкой, которую я когда-либо совершала, — Пэм откинулась назад, после того, как высказала то, что, она считала, было фатальным ударом, созданный из слов и боли.

Она ударила по мне, но ее слова прошли мимо, как ни в чем не бывало.

— Даю тебе последний шанс ответить на мои вопросы, — продолжила я, гордясь тем, что мое дыхание было ровным. — Ты знаешь, что случилось с Найлом. Если думаешь, что находишься в безопасности внутри этих стен, тогда ты еще более глупа, чем я тебя считала несколько лет назад. Почему ты хотела уехать от своих родителей?