— Мы готовы, — сказал я, а затем зашел в комнату, чтобы предложить руку помощи.

Берни потянулась и взяла ее, даже если она не полностью вернулась в свою прежнюю физическую форму, но ее рот и нахальство вернулись в полной силе еще в больнице.

— Наконец-то привели в чувство своих сопляков, да? — спросила она, когда упала в мои объятия, а я посмотрел на нее с каждой унцией любви и нежности, переполняющих меня изнутри.

Иногда их практически было слишком много, что казалось, словно все эти желания и стремления выйдут за пределы и затопят мир. Настолько сильно я любил ее, настолько, что мог похоронить мир под простыней этого чувства.

— Сопляки официально приведены в чувства, — сказал я, опуская свой рот на ее для поцелуя, который на вкус был как наш самый первый. Он пронзал мой рот, одновременно прорезая меня насквозь, выливая на пол всю мою неуверенность и уязвимость. Это было идеально, именно здесь я и должен быть прямо сейчас, в этом месте, где каждый поцелуй снова и снова на вкус ощущается, как первый. — На обратном пути мы заедем в «У Уэсли», и…все идут.

— О, хах, — сказала Берни, когда зарылась лицом в мою грудь, ее руки вцепились в мою футболку. — Вот почему все идут? Ради картошки фри и молочных коктейлей? Это никак не связано с тем, что меня подстрелили, а вы, ребята, одержимы заботой обо мне?

— Я бы не сказал просто одержимы, — начал я, пальцами поглаживая ее волосы и изо всех сил стараясь скрыть улыбку, которая освещала мои губы. — Я бы сказал фанатично. Или рьяно. Что-то такое.

Бернадетт рассмеялась, и, клянусь, это был самый красивый звук, который я слышал за всю свою жизнь.

— Хорошо. Горячие, страстные, пылкие, пылающие, демонстративно заряженные мужчины, — она еще раз поцеловала меня, но на этот раз в щечку, а затем отстранилась, чтобы пойти к двери, одетая в мои старые треники и футболку с какой-то политической надписью на ней.

Берни надела обувь, когда я последовал за ней вниз по лестнице и через гостиную, выходя через дверь и направляясь к ожидающим машинам.

В направление будущего, который с каждым нашим шагом казалось все светлее и светлее.

Несмотря на то, что ей положено вести себя спокойно, Берни выхватила ключи от Кадиллака из рук Хаэля, открыла дверцу и забралась внутрь. Она включила песню — Grandson — «Dirty» — и нажала на кнопку, которая опускала крышу.

Теплый, августовский ветер развевал ее волосы вокруг лица, когда она надела солнечные очки и посмотрела через плечо на троих маленьких девочек на заднем сидении.

— Готовы? — спросила она, когда Вик сел на байк, а Хаэль сел в свою Камаро. Оскар и Каллум какое-то время смотрели на меня, прежде чем присоединиться к Хаэлю. Улыбка подразнила уголки моих губ, когда Берни врубила громкость на полную, и я обошел машину спереди, ласково похлопав Бронко, проходя мимо, и забрался в Кадиллак с пассажирской стороны.

— Погнали, — сказала Берни, засунув жвачку между ее губами и дерзко лопнув ею, прежде чем выехать на дорогу с девочками, поднявшими свои руки и визжащими от восторга.

Ветер испортит их прически, но давайте будем честны, я в любом случае паршиво справился.

Я откинулся назад на сидении и рассмеялся, когда Бернадетт на всей скорости помчалась по улице, Камаро и Харлей следовал позади нас. Свита Хавока на дне рождения маленького ребенка. Звучит примерно правильно.

Потому что Хавок, ну, мы не делаем ничего в пол силы.

Эпилог. Бернадетт Блэкберд

Три месяца спустя…

Костер был таким высоким, что целовал небо; Он был сделан из старого картона и обрезков дерева, собранных с местных помоек, он был явным и гордым творением рук школы Прескотт. Я стояла перед ним в своей розовой кожанке Хавок, пока ждала, когда ко мне присоединятся парни.

Ты здесь, Бернадетт Блэкберд, подумала я с легким вздрагиванием губ. Прошел год с тех пор, как мы с Виктором поженились на этом участке, на участке, который теперь был нашим. Участок, который мы можем начать реконструировать, когда теперь Вик достиг всех рубежей, намеченных для него бабушкой Руби.

Черт, только пережить прошлый год было довольно-таки впечатляющим. А затем в конце концов оказаться здесь? Влюбленными? Как семья? Это был не просто хаос в школе Прескотт. Это было разрушение. Это был беспредел. Это была анархия. Это была чистая победа. И мы, блять, пережили все это.

Я достала пачку сигарет из своего заднего кармана моих кожаных штанов и засунула одну в рот.

— Огоньку? — спросил Хаэль Харбин, и я повернулась, чтобы посмотреть на него, стоящего рядом со мной с зажигалкой в руках.

Он предложил ее мне, и я наклонилась, оставляя сигарету между своими губами, пока смотрела в его глаза, цвета горького шоколада. Некоторые кусочки были немного слаще других, но не путайте это дерьмо с шоколадом «Milky Way».

— Я собиралась посмотреть, как близко смогу подойти к костру, прежде чем дым не успел меня выдать или волосы не вспыхнули, — я сделала резкий вдох, мои губы были накрашены в тот же красивый красный, который на вкус был как свобода и новые начинания, но, возможно, я просто поэтично рассуждала. В конце концов, цвет назывался «Победа».

— Больше никакого риска в этом году, Бернадетт. У тебя и так уже было достаточно случаев, когда ты едва избежала опасности, — его голос смолк, и я просто знала, что снова думал об этом, о тех последних, нескольких, ужасных моментах до того, как его отец выстрелил в меня.

До того, как он убил его. До того, как я умерла и вернулась к жизни благодаря рукам нескольких очень профессиональных врачей.

— Не надо, — прошептала я, прильнув к нему и позволяя его руками обнять меня за талию. — Перестань винить себя. Я уже говорила тебе: единственный способ, которым ты можешь получить мое прощение за этот момент, это перестать просить его и перестать чувствовать вину.

— Знаю, — пробормотал он со стоном, потираясь о мою голову. — Я пытаюсь, но это нелегко.

Я вспомнила словам мисс Китинг в последний день школы — ничто стоящее никогда не дается легко — и улыбнулась. В последнее время Бреонна была потрясающей. Она не только бывала няней, когда нам нужно было, но когда я лежала в хозяйской спальне в доме Аарона, выздоравливала и обкуривалась, чтобы пережить боль, она приносила мне много вкусностей. Видимо, ее мама была иммигранткой из Ганы, и она научилась от нее готовить. Последние несколько месяцев я ела то, о чем не слышала никогда в жизни.

Но было хорошо, похоже на поездку, пока я была прикована к кровати.

У меня было предчувствие, что мы с Бреонной станем друзьями надолго.

Ну, с ней и Верой — что не удивительно — и, возможно, Сарой Янг.

Мы проводили много времени вместе, учитывая все допросы и прочее дерьмо, через которое она заставила меня пройти, как только я достаточно поправилась, что отвечать. И все же, что бы не случилось в кампусе в тот день, это было бесспорная самозащита. Нельзя напасть с штурмовыми винтовками на кучку старшеклассников и не найти вины в нападавших. Тем не менее, чтобы избежать обвинений в незаконном хранении оружия, мы должны были дать ей показания под присягой, чтобы она могла использовать их в суде, о том, что именно произошло с момента исчезновения Хизер до того, как в меня стреляли.

Тем не менее, я не могла злиться на Сару Янг. Она выдвинула обвинения против отца Найла, его брата, против всех богатых, высокородных придурков, вовлеченные либо в круг торговлю людьми, либо в отмывание денег через фонд матери Тринити.

Тринити… Все, что я знаю, это что ее отец выгнал ее мать из дома. Пока Тринити живет с им, но до меня дошли слухи, что она больше не фигурировала в его завещании. Тем не мене, слухи все еще распространялись по Спрингфилду. Не важно, пошли ли они из школы Фуллер или из одного из районов Оак, мы всегда знаем и всегда слышим. Потому что мы — Хавок, и этот гребанный город принадлежит нам.