Впрочем, не спросишь. Родных Иринея Касьян тут не нашёл бы, даже если б захотел. О человеке, который вырастил его, он не знает ничего, кроме имени.

Касьян стряхнул с себя воспоминания и сбежал по винтовой лестнице в конце аркады в толщу крепостной стены. Пора было взглянуть на город.

Вблизи богатые улицы Талаяма были совсем не серыми. Каменные изгороди увивали пышные цветы-колокольчики размером с кулак. От них шёл дурманящий аромат, который был бы почти осязаемым, не разгоняй его ветер с моря.

Дороги, вымощенные плоским булыжником, иной раз шире, чем в Изберилле. Высокие дома с колоннами. Порой попадались входы прямо с улицы в торговые помещения, а в их зарешеченных окнах виднелись всякие диковинки.

Касьян толкнулся в одну такую лавку. В ней стояли песочные часы. На полу и на полках. Десятки. Сотни. Большие и маленькие. С разным песком, белым, жёлтым, даже чёрным. Были и другие вещи, но часов больше всего.

Хозяин, стоявший у прилавка, равнодушно посмотрел на него, словно на неодушевлённый предмет.

— Ты с пристани? Что, корабль уже прибыл? — деловито осведомился он, обмакивая перо в чернильницу. — Расчёты принёс?

— Нет, — удивлённо ответил Касьян. — Я не оттуда.

— Тогда чего тебе надо? — грубо спросил хозяин.

— Часы купить хочу. Вот эти сколько?

Хозяин неохотно назвал цену, процедил сквозь зубы с откровенным пренебрежением. Посетитель не производил впечатления человека, готового приобрести такую дорогую и хрупкую вещь.

— Я бы взял, — сказал Касьян, не моргнул глазом. — А с фиолетовым песком есть?

— А ну катись отсюда! — рассердился хозяин. — Дожили. Фиолетовый песок сотаров каждому бродяге подавай.

Касьян отошёл к двери.

— Значит, нет. Тогда не возьму, — подытожил он, широко улыбнувшись, и вышел из полумрака обратно к солнечному свету.

Корабли, расчёты… А ведь именно тут средоточие дел Талаяма.

У моря шла шумная весёлая торговля. Но истинно крупные сделки заключались здесь.

Придя к разумному выводу, что тут с ним говорить никто не будет, Касьян побрёл к побережью. Дома становились проще и ниже, улицы — шумнее.

Он бродил по торговым рядам, уворачиваясь от грузчиков, таскавших туда-сюда разнообразные тюки, и вслушивался в обрывки разговоров.

Толковали о деньгах, о ночном нападении, о тканях и посуде, о рыбацких волнениях, о серебре и драгоценностях, настороженно — о прибытии наследника престола, и снова о деньгах.

Строго говоря, Тамиан наследником престола не был, но тут никто в эти тонкости не вникал.

Говорили про юормов, большей частью про местных купцов. Но не говорили о том, что более всего интересовало Касьяна — о самой Юоремайе, о странных делах, происходящих в ней.

Захотелось есть.

Перед ним возникла лавка, выкрашенная в косую оранжево-белую полоску, с приветствием на юореми над дверью. Из лавки пахло свежим хлебом. Касьян толкнул дверь и зашёл внутрь.

За прилавком стоял торговец, седой юорм в белой накидке и остроконечном пёстром колпаке. Перед ним высились хлебы, сухари, ватрушки, крендели. Круглые, квадратные, витые. Обсыпанные сахаром, маком, изюмом, ещё чем-то. В общем, чего там только не было. У Касьяна разбежались глаза. Он поздоровался и ткнул в первый попавшийся хлеб.

Торговец посмотрел на него внимательно и вдумчиво.

— Добрый день, — произнёс он медленно и торжественно, делая паузы между словами. — Ты приехал с царевичем, я тебя видел. Вы предотвратили сегодня большую беду, очень большую.

— Какую беду? — уточнил Касьян, чтобы сказать что-то в ответ.

— Побоище. Избиение юромов, которые живут здесь. Люди ведь думали, что мы причастны к этому страшному делу, к убийству рыбаков.

Молодой человек с пониманием кивнул и подумал, что надо воспользоваться случаем. Этот человек наверняка знает что-то о событиях в Юоремайе.

Неожиданно Касьян смутился. Он ведь никогда не говорил на юореми по-настоящему. С Иринеем говорил, но это ж просто попробовать. Вдруг он не знает его на самом деле?

— А кто напал на рыбаков, как ты думаешь? — спросил он на чужом языке, не без труда преодолев эту странную скованность.

Старый торговец замер с полуоткрытым ртом. На лице его отобразилось искреннее оживление.

“Понял”, - с удивлением подумал Касьян. Теперь дело за небольшим — понять, что он ответит.

— О, день затмения! Мальчик, ты говоришь на настоящем юореми!

— Я учил его. Но почему на настоящем юореми? — спросил Касьян. — А есть не настоящий?

У-ух… и правда срослось. Он действительно говорил на этом языке. Это казалось чудом, словно с его собственных губ слетали заклинания.

— Конечно! Конечно! — юорм взмахнул обеими руками. — Здесь все говорят на ужасном наречии, не юореми, не триладийский, а не пойми что.

Касьян тоже это заметил, пока бродил по Талаяму. Он, правда, от этой мешанины языков в ужас не пришёл, она показалась ему забавной.

— Здесь мало кто имеет понятие об истинном юореми, — продолжал его собеседник. — Все потеряли себя. Никто не помнит даже лькехи. А без них юорм — не юорм.

Лькеха — мудрое изречение из старинных текстов, вспомнил Касьян. Ириней рассказывал про них. Изречения эти приписывают полубезумным божествам Юоремайи, в сложных взаимоотношениях которых, не будучи юормом, разобраться невозможно.

— Вот, послушай, — воодушевлённо продолжал продавец хлеба.

Мне ведома, ведома мне

Каждая песчинка в пустыне,

Каждая волна в море.

Я видел вечность.

Носил оковы невольника.

Носил царский венец.

Парил в небесах и лежал на дне…

Надо же. А ведь он это знал. В памяти всплыл Ириней, произносящий на юореми слова этой самой лькехи, полушутя, полусерьёзно. Касьян медленно продолжил:

И я постиг, что в любой стране

Рождён человек для горя.

И горя он ищет.

В том тайна всего.

Тоска по несчастью

Терзает его.

— Невероятно! Ты знаешь и это? — умилился старый юорм.

— Знаю. Но никогда не понимал, — искренне признался Касьян.

Торговец сощурился, запрокинул голову, раздвинул губы в улыбке.

— Это неудивительно. Молодость. — Он произнёс это так, что юноша догадался, что речь идёт не о нём. И действительно, юорм добавил. — Трилада молода.

— Триладе тысяча с лишним лет, — возразил Касьян.

— А Юоремайе — почти четыре.

— Да, конечно, — согласился Касьян, мимоходом подумав, что обсуждение поэзии Юоремайи не входит в его задачу. Вряд ли Рокот обрадуется, если он вернётся с ворохом лькех.

Торговец посмотрел на него со странным выражением.

— Всё же и вы знаете, что без несчастья жизнь пресна и скучна, увы. Ты ведь знаешь вашу древнюю легенду? Те, кто последовал за Белым оленем, разве не шли за несчастьем?

Касьян, несмотря на жару, вздрогнул. Такой поворот разговора застал его врасплох.

— Нет. Они шли за мечтой, так у нас говорят. А у вас тоже эта легенда есть?

— Да, да, — торговец закивал головой. — Мы её знаем. Может, мы её раньше вас знали. Белый олень был от начала времён. В Мерцабо, в самом древнем храме, даже есть изображение его.

Касьян вспомнил дрожащее пламя свечей, неровную стену пещеры и белый летящий образ, дразнящий своей недосягаемостью. Нет, подумал он с тайным удовлетворением, сколь ни древен храм в Мерцабо, то, что он видел, было нарисовано много ранее.

— Вы боитесь его?

Юорм посмотрел на Касьяна изумлённо.

— Конечно, очень боимся. Белый олень — существо надмирное, когда человек с ним сталкивается, у него разрушается разум. Разве ты этого не знаешь?

— Знаю, конечно.

— Иной раз я думаю, — сменил тему торговец, — сейчас несчастья ищут в Алматиле. И найдут.

Касьян насторожился.

— Почему ты так считаешь, почтенный?

— Ты разве не знаешь? Об этом говорят все. Там собирают войско. Собирают большое войско для похода на юг.