Стасия стремительно поднесла к губам стиснутые руки, глаза её широко распахнулись, и в них сверкнула огненная точка — отражённое пламя свечи.

— Уходи! Быстрей!

Касьян подхватил свечу, загасил её и метнулся на лестницу, во мрак.

Без приключений он поднялся на крышу, замкнул дверь. Было свежо. Короткая летняя ночь уже задумывалась об уходе. Звёзды тускнели, на востоке занималось зарево.

Смешанные чувства остались у него от этого приключения. Пожалуй, преобладало бы сочувствие, если бы не последние слова Стасии, вновь раздосадовавшие его. Но всё же… Ну как можно было сажать девочку в башню, где погибли её мать и отец? Другого места не было?

В воображении Касьяна вдруг нарисовалась язвительная ухмылка Аристарха.

— А у меня что, тысяча башен, подходящих для царских особ? Не в Клеть же её сажать? В Бране очень даже уютно. Сам там немало времени провёл.

Слова царя прозвучали в ушах настолько живо, что Касьян даже вздрогнул и оглянулся, проверяя, не стоит ли Аристарх рядом, отвечая на его мысли.

Гремиталады. Темий и Тала

Если б нам убить пространство, друг мой, друг мой, сон мечты,

Я б с тобой устами слился, как со мной слилась бы ты.

Мы бы вместе проникались этой стройной тишиной,

Ты со мной бы чуть шепталась, как в реке волна с волной.

Бальмонт, “Разлученные”

В незапамятные времена воин по имени Темий направлялся на ратную службу в удалённую крепость. Путь был долгий. В одну ночь он устроил привал на песчаном берегу у излучины Талы.

Пробудившись на заре, Темий увидел дивное диво. Вода речная стала гладкой, словно искусно выделанный камень, и стояла на воде дева невиданной красоты. Были на ней переливающиеся шёлковые одежды, то синие, то зелёные, то рыжие, то серебристые.

Смеясь, поднимала она руки, и спускались к ней с небес белые акеримы, и дева ласкала их.

То была сама река Тала в человеческом облике.

Перехватило дыхание у Темия. Понял он, что влюбился бесповоротно, и на миг объял его страх, ибо нельзя смертному возомнить себя равным стихиям.

Но страх он отринул, потому что страсть была сильнее. Он смело поднялся и приблизился к самой воде.

— Я люблю тебя, дева Тала. Позволь коснуться тебя, и я умру счастливым.

Тала в лицо ему расхохоталась, стала волною речною, и обрушилась, и рассыпалась брызгами.

— Тогда я утону в твоих водах, — сказал Темий.

Плеснулась река. Сорвался с ивовой ветви акерим и пролетел мимо с насмешливым криком:

— Тони!

Зашёл Темий в реку. По колени, по пояс, по горло. Но не смог он себя заставить вдохнуть воды. Так и не получилось у него утопиться.

Бесславно вернулся он на берег и продолжил свой путь, удручённый, преследуемый смехом Талы. Вода стекала с его одежд, но потом солнце и ветер высушили их.

Не хотел Темий более возвращаться, потому что Тала отвергла его. Уехал он далеко, участвовал во многих битвах, претерпел много бед, но однажды узнал, что хитростью пробрались в его родной край несметные полчища вражеские, и распоряжаются они на его земле и убивают тех, кто осознаёт их злую суть и восстаёт против них. Только тогда повернул он назад. И когда возвратился, рассказали ему, что все ручьи и речки вокруг окрасились кровью, и сама Тала покраснела от крови. И ивы сохнут от такой воды, и скорбно кричат белые акеримы.

Возглавил он ополчение, напал на врагов и разбил их.

Посветлели речные воды. Однажды вышел Темий на берег и увидел вновь деву Талу. И произнесла она:

— Благодарю тебя, воин Темий.

Вспыхнула в нём прежняя страсть, ступил он на водную гладь, и прошёл по ней, как посуху, и слился устами с прекрасной девой.

Но сказала ему Тала:

— Не может человек быть с речной стихией. Найди самое бедное селение, разыщи там самую бедную девушку и приведи на берег.

Сделал он так.

Окунулась девушка в воды речные и вышла преображённой, земным воплощением Талы-девы. Женился он на ней, и получил прозвище Темий Гремиталад, что означало на древнем языке “благословлённый Талой”.

И пошёл от них род Гремиталадов, государей Трилады.

Дим Фо, “Хроники”

Сад. Шимия. Казнь грабителя

В общем, жизнь Касьяна стала налаживаться. Спать только мало удавалось из-за ночных бдений на крыше Браны.

Иллания, избавленная от обузы звездочётства, радостно предоставила ему свободу. Хотя о его еженощной работе расспрашивала подробно, уточняла, что сделано, потом восхищалась Касьяном и милостивым провидением, его приславшим, и возвращалась к своим летописям. Кстати, она нашла ключ от дворцового сада, и теперь к Бране можно было ходить напрямую.

Ириней научил Касьяна без удивления и преклонения относиться ко всем проявлениям внешнего блеска, и юноша воспринимал всё, что видел в Изберилле и в самом дворце, с интересом, но спокойно. Но сад — это было нечто иное. Сад его потряс. Было в нём нечто изощрённое, искажённое, тревожно покачивающее утлое судёнышко разума.

Сад располагался в границах неправильного изломанного многоугольника. Одним углом он касался башни Брана, другими — тронного зала и большой царской трапезной, почти дотягивался щупальцем до высокого берега Талы, растекался, как клякса. Где-то посередине — если у этой фигуры была середина — располагался круглый фонтан. С десяток струй били под углом вверх, сталкивались в одной точке и с шумом обрушивались. Плескалась вода, омывая бортики из чёрного мрамора.

Добраться до фонтана было не так просто. Множество дорожек, посыпанных фиолетовым песком, сходилось и расходилось, образуя путаную сеть, кое-где свивающуюся в петли, кое-где обрывающуюся тупиками. Вдоль дорожек возвышались живые изгороди из шипастых серебряных роз.

Касьян, когда их увидел, подумал, что они не настоящие. Дотронулся до лепестков — нет, живые. Но на вид — чистое серебро. Цветы как серебро, листья как серебро, стебли как серебро. Шипы — как мелкие серебряные гвозди.

Вблизи чувствовался аромат этих странных растений, приятный, но совсем не цветочный, ни на что в природе не похожий.

На поворотах встречались большие, в рост человека, песочные часы, заполненные тем же фиолетовым песком. Песчинки струились, неумолимо отсчитывая время бренного существования смотрящего.

Деревья в саду тоже были невиданные, с прихотливо изогнутыми, чуть не в узел завязывающимися ветвями, со странными листьями — внешняя сторона почти чёрная, гладкая, внутренняя — белая, бархатная.

Касьян с нескольких попыток выучил верный путь и напрямую добирался до Браны. Иногда проскакивал быстро, иногда, поддавшись смутному соблазну, садился на одну из чёрных гладких скамей перед какими-нибудь часами, облокачивался на спинку и бездумно смотрел на движение песка в стекле. Завораживало.

Фиолетовый песок. Привозили его от озёр на юго-западе, столь отдалённых, что непонятно было, то ли они принадлежат Триладе, то ли это какая-то ничейная земля. Жили в тех краях племена, именуемые сотары, немногочисленные, поскольку земля их была неплодородна, камениста, питались жители в основном за счёт совершенно чумовых коз, которые и в скалах находили, какой колючкой поживиться. Сотары были мало похожи на триладийцев и полагали себя независимыми. Тем не менее, царёвы служители к ним заезжали, кое-чем обменивались по мелочи, завозили стальные изделия и брали взамен песок. Больше в тех краях ничего и не имелось. Козы посланцев не интересовали. Сотаров такой подход вполне устраивал, поскольку песка было девать некуда, а других желающих на него не находилось. Кстати, были эти озёра очень красивы, но безжизненны, поднималась в них ядовитая вода из недр земли.

У сотаров был свой язык, своя щёлкающая таинственная поэзия — о небе, о скалах, о звёздах, о тех самых озёрах с фиолетовым песком. Ириней как-то про них рассказывал. Вообще много вокруг Трилады народов со своими непонятными обычаями.