По совету Таиты мальчик выщипал у обеих птиц перья на одном крыле, лишив их возможности улететь. Потом охотники выбрали место близ подножия скалы и неподалеку от родника, но достаточно открытое, чтобы его хорошо было видно сверху. Они вбили в твердый грунт по колышку и привязали к ним голубей за ногу шнуром из конского волоса. Затем раскинули поверх пернатых невесомую сеть, разложив ее на стеблях слоновьей травы, которые под напором божественной птицы обломятся и полягут.

– Раскладывай сеть с умом, – учил Таита воспитанника. – Не слишком натягивай, но и провисать не давай. Клюв и когти птицы должны запутаться так, чтобы она не могла трепыхаться и поранить себя до того, как мы освободим ее.

Когда все было исполнено согласно указаниям старика, началось долгое ожидание. Вскоре голуби привыкли к плену и принялись с жадностью склевывать семена дурры, рассыпанные перед ними Нефером. Они вволю грелись на солнышке и купались в пыли под покровом из шелковой сети. День сменялся следующим жарким, палящим солнечным днем, а ожидание не кончалось.

С наступлением прохладного вечера охотники сворачивали сеть, прятали голубей и отправлялись добывать пропитание. Таита взбирался на вершину утеса и усаживался со скрещенными ногами на краю, озирая протяженную долину. Нефер ждал в засаде внизу, никогда не выбирая одно и то же место, чтобы всякий раз застать врасплох приходящую на водопой дичь. Глядя сверху, Таита наводил чары, и редко ему не удавалось подманить стройную газель под выстрел из лука, который Нефер уже держал натянутым, с наложенной на тетиву стрелой. Каждый вечер они жарили мясо газели на костре у входа в пещеру.

Пещера была та самая, в которой Таита долгие годы после смерти царицы Лостры вел жизнь отшельника. Это было место силы. Нефер был еще новичком и не мог проникнуть в таинственные способности старика, но нисколько в них не сомневался, каждый день наблюдая их в действии.

Немало дней провели они в Гебель-Нагаре, прежде чем царевич сообразил, что в оазис их привела не только охота за богоптицей. Всю дорогу Таита щедро потчевал царевича наставлениями и уроками, как и все прежние годы. Даже долгие часы ожидания у приманки были сами по себе наукой. Наставник учил его управлять своим телом, открывать внутренние двери сознания, заглядывать внутрь себя, слышать тишину и улавливать шепот, к которому остаются глухи прочие люди.

Научившись молчанию, царевич стал более восприимчив к глубинам мудрости и познания, в которые увлекал его Таита. Они сидели рядом пустынной ночью, под спиральными завитками звезд, такими же вечными, но и эфемерными, как ветра и течения в океане, и маг рассказывал мальчику про чудеса, которые нельзя понять, но можно принять, если раскрыть и расширить разум. Нефер чувствовал, что стоит на самом краю этого мистического знания, но ощущал в себе растущее стремление продвинуться дальше.

Однажды утром, в серые часы перед рассветом, Нефер вышел из пещеры и увидел расположившиеся вокруг источника Гебель-Нагары безмолвные темные силуэты. Он сказал об этом Таите. Тот кивнул:

– Они прождали всю ночь.

А потом, набросив на плечи шерстяную накидку, вышел к гостям.

Узнав в неверном свете фигуру Таиты, те разразились выражающими покорность возгласами. Эти туземцы из племен пустыни принесли к чародею детей, заболевших «желтыми цветами». Малыши сгорали от жара и были покрыты ужасными язвами.

Пока Таита лечил больных, взрослые раскинули стан близ источника. Ни один из детей не умер, и через десять дней туземцы ушли в пустыню, оставив у входа в пещеру дары: просо, соль и дубленые шкуры. Вслед за ними пришли другие, страдающие от хвори и ран, причиненных людьми и животными. Таита вышел к ним и никому не отказал в помощи. Нефер помогал ему и многое почерпнул из того, что увидел и услышал.

Но не важно, лечили они ночью больных бедуинов, добывали пищу или усваивали новые знания и умения, – каждое утро старик и мальчик занимали место у сети с приманкой и терпеливо ждали.

Возможно, на птиц действовали умиротворяющие чары Таиты, но прежде дикие голуби сделались покорными и смирными, как цыплята. Они без страха шли на руки и только тихо ворковали, когда их лапки привязывали к колышкам. А потом сидели, распушив перышки.

На двадцатый день Нефер, как всегда, занял место рядом с приманкой. И, как обычно, даже не глядя на Таиту, он безошибочно ощущал его присутствие. Старик закрыл глаза, и казалось, что он, подобно голубям, дремлет на солнышке. Кожу его испещряли бесчисленные морщины и старческие пятна. Она казалась такой хрупкой, будто могла порваться от малейшего усилия, как тонкий папирус. На лице у Таиты почти не росло волос: ни намека на бороду или брови, только красивые ресницы, бесцветные, как стекло, обрамляли глаза. Отец сказал однажды, что отсутствие бороды и слабо выраженные у Таиты признаки старения – результат оскопления, но Нефер подозревал, что его невосприимчивость ко времени и сохранение жизненных сил имеют более мистические причины. Зато шевелюра у евнуха была густой и крепкой, как у здоровой молодой женщины, вот только она сияла серебристой сединой. Таита очень гордился ею, тщательно мыл и заплетал в толстую косу, спадавшую на спину. Вопреки преклонному возрасту, маг был не лишен тщеславия.

Эта маленькая человеческая слабость усиливала любовь Нефера до такой степени, что в груди иногда становилось больно. Мальчик хотел найти способ выразить свою привязанность, но знал, что Таита и так это понимает, ведь Таите известно все.

Он потихоньку потянулся, чтобы коснуться руки спящего старика, но тот вдруг открыл глаза. Взгляд у него был острый и сосредоточенный. Нефер знал, что учитель и не спал вовсе, а сосредоточил все свои силы, привлекая богоптицу к приманке. Знал мальчик и то, что его разбредшиеся мысли и ненужные передвижения мешали усилиям старика, – он ощущал недовольство Таиты так же ясно, как если бы тот выразил его на словах.

Пристыженный, царевич собрался и снова подчинил себе тело и разум, как научил его Таита. Это было все равно что пройти через потаенную дверь в место силы. Время утекало стремительно, без счета и сожаления. Солнце достигло зенита и словно зависло в этой точке. Нефера охватило вдруг дивное чувство прозрения. Ему казалось, будто он тоже поднялся над миром и видит все, что происходит внизу. Он видел реку, оградившую пустыню, подобно неодолимой стене, и обозначающую границу настоящего Египта. Видел города и царства, разделенные государства двойной короны; видел войска в боевом порядке, видел козни злодеев и страдания и муки людей справедливых и добрых. В этот миг Нефер постиг свою судьбу с ясностью, ошеломившей его и почти сокрушившей его храбрость.

И понял, что богоптица прилетит именно сегодня, потому как он наконец готов встретить ее.

– Птица здесь!

Эти слова прозвучали так явственно, что на секунду Нефер подумал, будто их произнес Таита. Но потом понял, что губы у мага не шевелились – он просто вложил ему их в мозг тем странным образом, который Нефер никогда не мог постичь. Мальчик не требовал подтверждения, но оно пришло спустя мгновение: отловленные для приманки голуби бешено забили крыльями, почувствовав угрозу вверху.

Нефер ни единым движением не выдал того, что услышал и понял. Не поднял к небу головы или глаз. Он не осмеливался смотреть, боясь спугнуть птицу или навлечь на себя гнев Таиты, но весь обратился в напряженное ожидание.

Царский сокол – создание такое редкое, что мало кто наблюдал его в природе. И это неудивительно, так как тысячи лет охотники очередного фараона отправлялись ставить силки и ловушки, чтобы пополнить зверинец повелителя. Доходило до того, что забирали еще не оперившихся птенцов из гнезда. Обладание этой птицей считалось благословением, данным фараону Гором на правление Египтом.

Она была олицетворением этого бога: на статуях и рисунках Гор изображался с головой сокола. Фараон сам был богом и потому имел право ловить эту птицу, но любому другому владение ею или охота на нее запрещались под страхом смертной казни.