Я ударил по щиту. Один раз — сбоку. Второй — по центру. Третий — с разворота. Щит начал трескаться и в итоге раскололся. Обломки упали на землю.

Меч в его руке задрожал. Я нанёс серию точных ударов: один — по запястью, второй — по рукояти. Ланверн отшатнулся и споткнулся. Я ударил его кулаком — он упал на колени, затем опустился на руки.

Я сделал шаг назад. Подумал, что он не встанет. Но он внезапно развернулся, схватил горсть земли и бросил мне в лицо.

Мои глаза запекло, я зажмурился. Пыль и земля попали на слизистую, было больно. Я почти ничего не видел, но услышал, как Ланверн с криком бросился на меня.

Я почувствовал, как его меч ударился о мою грудь. Удар был мощным, но мой доспех поглотил его. Я услышал звон, и понял, что его меч не справился с сопротивлением — металл выгнулся и повёл его руки в обратную сторону.

Когда зрение начало восстанавливаться, я увидел его силуэт и, не теряя времени, бросился на него. Мы столкнулись, и он снова упал. Я оказался сверху. Один удар — по лицу. Второй — кровь. Третий — он перестал сопротивляться.

Я занёс меч.

Добей его! Покажи, кто ты!

Но я остановился.

— Вставай! — закричал я. — Вставай и беги, чёртов трус! Сохрани свою жизнь, если она для тебя хоть что-то значит!

Он поднялся, шатаясь, и сделал шаг к краю круга.

И вдруг появился его отец. Он шагнул из ряда инквизиторов, схватил сына за плечо и толкнул его обратно в круг.

— Сражайся! — крикнул он. — Сражайся, не позорь меня, мерзавец!

Альберт упал. Он не стал вставать сразу. Лежал, дрожал. Ища глазами выход. Но выхода здесь не было.

Не для него. И не для меня.

Я схватил Альберта Ланверна за плечо и с неумолимой решимостью швырнул его обратно на землю дуэльного круга. Его тело глухо ударилось о мокрый песок, словно мешок с грязным бельём — без воли, без сопротивления. В нём не осталось и намёка на ту надменность, с которой он ещё недавно вышел в этот круг. Он лежал, тяжело дыша, его лицо было искажено страхом, граничащим с отчаянием.

Мой взгляд скользнул в сторону Евы. Она стояла на краю круга, среди представителей знати и стражи. Её лицо, обычно невозмутимое и сдержанное, сейчас выдавало внутренний ужас. Она прикрыла рот ладонями, как будто этим жестом могла отгородиться от происходящего. Плечи её дрожали, дыхание сбилось, будто в её груди теснились эмоции, для которых не находилось слов.

Я опустил глаза обратно на Ланверна. Затем, без лишних движений, поднял меч и направил остриё на уязвимый участок доспеха — подвижный сегмент коленного сустава. С быстрым и точным движением я вогнал клинок в цель.

Крик, что вырвался из Ланверна, был не просто реакцией на боль. Это был крик существа, лишённого достоинства, крик души, осознавшей свою обречённость. Он не столько кричал, сколько выл, его голос слился с вечерним воздухом в жуткий резонанс. Я вытащил меч. Новый поток боли вызвал у Альберта ещё более яростный вопль. Он захлёбывался своим криком, как если бы внутри него лопнули все струны разом.

Методично я начал освобождать его от доспехов. Один замок. Затем другой. Наплечники с глухим звоном упали на землю. Грудной кирас соскользнул с тела, обнажив дрожащую, почти судорожную мускулатуру. Остался только поддоспешник — тонкая ткань, не скрывающая ни позора, ни боли. Я прижал Альберта мечом к земле и вонзил клинок ему в пах.

Крик, прозвучавший в этот момент, потряс даже инквизиторов, привыкших к жестокости и пыткам. Это уже не был голос человека. Это был вопль сущности, лишённой будущего, смысла, надежды. Он больше не сопротивлялся — его существование сократилось до чистой боли. По его лицу текли слёзы. Слюна, сопли, искажение всех человеческих границ — всё это слилось в один образ.

Я взглянул на Ардалин Вест. Она замерла. Женщина, чья выдержка была, скорее всего, легендарной, впервые проявила признаки растерянности. В её глазах был не суд, не гнев и даже не отвращение. Там был страх. Настоящий, неподдельный страх перед тем, на что способен человек, если не сдерживать его.

Я повернулся к Еве. Голос мой был твёрд, лишён иронии или торжества — он был декларацией:

— Моя принцесса, — произнёс я достаточно громко, чтобы вся площадь услышала. — Смог ли я отстоять вашу честь?

Она не смогла говорить. Только медленно кивнула, с прижатой к губам рукой. Её глаза были полны шока. Не передо мной — перед тем, во что она только что взглянула.

Затем я повернулся к Вест:

— Альберт Ланверн больше не мужчина в том понимании, что признаёт наше общество. Он не сможет продолжить род и не сможет воевать. Всё, что делает его живым в глазах общества — уничтожено. Он мёртв. Его личность и социальная значимость теперь ничего не стоят.

Вест кивнула молча. Её глаза не отрывались от меня. Страх не исчез. Но, несмотря на это, она подняла руку и сказала:

— Победа за Максимусом Айронхартом.

В этот момент я ощутил движение внутри себя. Тень рассмеялась. Её смех был тихим, но пронизывающим, как ветер, что бродит по развалинам.

Даже для меня это было бы чересчур. Ты оставил его жить — и этим приговорил его страданиям. Какое милосердие…

После того как Вест подняла руку и официально признала меня победителем, дуэльный круг остался в тишине, наполненной шёпотами. Но это были не слова. Это было дыхание толпы, сдержанное, перемешанное с ужасом и восторгом, с чем-то древним и первобытным. В воздухе повис запах крови, металла и мокрого песка. И всё это — под тяжестью взгляда сотен.

Я медленно опустил меч.

Я уже собирался покинуть дуэльный круг. Ланверн, израненный и униженный, лежал в грязи. Какие-то студенты, видимо его друзья, в панике и отчаянии, пытались унести его прочь, но он дёргался, цеплялся за землю, словно в судорогах, и издавал звуки, больше похожие на стоны раненого зверя, чем на человеческую речь. От его былой бравады и самоуверенности не осталось ничего. Только боль, слёзы и остатки достоинства, растоптанные в земле.

Я уже собирался уйти, когда услышал хриплый голос за спиной:

— Айронхарт! — окликнул меня Освальд Ланверн. — Ты доволен собой?

Я обернулся. Его лицо было каменным, кулаки — сжаты. Он, казалось, хотел броситься ко мне, но сдержался. Возможно, он собирался сказать нечто важное, но не успел.

Всё произошло очень быстро.

В воздухе свистнула стрела. Затем — вторая. Один из инквизиторов, стоявших у круга, рухнул на колени, стрела торчала из его горла. Другой инквизитор упал, даже не успев вытащить меч. Всё произошло за секунды.

Толпу охватила паника. Из ниоткуда выскочили фигуры в тёмных плащах и деревянных масках. Маски были разными, но стилистика была знакома — та же, что я видел у последователя Оракула в катакомбах. Эти люди целенаправленно атаковали инквизиторов и стражу, игнорируя студентов. Вспыхнули крики. Люди бежали. Некоторые падали, прикрывая голову руками, другие просто стояли, парализованные страхом.

Я выхватил меч и бросился в бой. Один из нападавших оказался слишком близко — я ударил его в живот, а затем добил, проведя клинок по горлу. Его маска треснула, а тело беззвучно осело на землю. Всё вокруг превращалось в хаос. Инквизиторы падали один за другим. Кто-то звал помощь, кто-то пытался отбиться. Слева взметнулась магическая вспышка — трое инквизиторов были отброшены ударом силы. Один ударился о стену, проломив скамью, второй загорелся, третий получил удар копьём в спину.

Я услышал крик Евы. Её стража выстроилась в защитный круг. Я помчался к ним, но остановился — появился он. Человек в чёрной мантии и чёрной деревянной маске, украшенной серебристыми символами. Его движения были плавными, уверенными. Он будто парил сквозь бой, не обращая внимания на хаос.

Инквизитор бросился на него, но сгорел в буквальном смысле: один жест — и меч распался на искры, второй — и инквизитор вспыхнул, как факел.

Я понял, кто это.

Оракул.

Почему он появился сейчас? Зачем именно в этот момент?

Я бросился к нему. Внутри всё сжалось. Инстинкты взяли верх. Я не успевал добежать до Евы, но не мог оставить её без защиты. Я воззвал к магии — она ответила мгновенно. Поток энергии вырвался из меня и отбросил Оракула. Его тело перевернулось в воздухе и упало на камни.