Ланверн не пришёл. И его отсутствие чувствовалось так, будто он всё равно здесь. Как пустота, которую невозможно заполнить. Ощущение напряжения висело в воздухе, и давило на всех вокруг мёртвым грузом.

Ветер поднял край моего плаща. Я видел, как все повернули ко мне головы. Но я стоял на краю сада — не переходя границу, за которой всё становится официальным. Здесь, на грани, я был ещё сам с собой.

Я задержал дыхание. Пытался понять, что чувствую: страх, волнение, решимость? Возможно, всё сразу. В этот момент сад уже не был просто местом. Он стал ареной. Здесь будет задано много вопросов, и ответы потребуют не слов, а действий.

— Где ваш дуэлянт? — холодно, почти отстранённо спросила Ардалин Вест, её голос разрезал тишину, как порвавшаяся струна на лютне. Она не отводила взгляда от юного секунданта Ланверна, и в этом взгляде не было ни сочувствия, ни ожидания — только холодная, бесстрастная необходимость соблюсти порядок.

Мальчик, явно не привыкший к столь суровому вниманию, поёжился, опустил глаза, но всё же собрался с духом и выдавил:

— Господин… задержится. Он… он просил передать, что скоро будет. Очень скоро.

Вест коротко кивнула. Её губы дрогнули, будто собирались выдать раздражение, но остались сжаты. На секунду её глаза слегка прищурились, и мне показалось, что она мысленно уже вычеркнула имя Альберта Ланверна из списка живых.

— Если Альберт Ланверн не прибудет в течение следующих пятнадцати минут, — произнесла она достаточно громко, чтобы её слова донеслись до каждого присутствующего, — он будет признан трусом, не уважающим традиции Благородного поединка и презирающим честь, на которой стоит наш порядок.

Мы встретились глазами. Я не опустил взгляд. Не дернулся. Просто смотрел. Не со злостью, не с вызовом , а с холодной, выжженной внутри уверенностью. Но всё равно что-то ёкнуло под грудиной. Не страх. Это было скорее раздражение. Глухая, почти физическая досада на всю эту показную игру в честь, которую испоганили и вывернули наизнанку.

Благородные поединки… Смешно. Пережиток тёмных времён, когда люди верили, что кровь — лучший аргумент. Когда сила считалась синонимом правоты. И, как ни странно, Орден — тот самый Орден, что веками выжигал любые языческие практики, уничтожал книги, превращал в руины древние храмы, — решил сохранить именно это. Этот ритуал. Этот фарс. Эту ярмарку насилия под видом справедливости.

Почему? Ответ лежал на поверхности. Потому что это удобно. Потому что это даёт им инструмент устрашения. И, самое главное, иллюзию выбора для тех, кому этот выбор никогда не предназначался.

Если человек, которого Орден хотел казнить, вдруг взывал к древнему праву суда поединком, это не означало спасения. Это означало, что ему позволят умереть не на виселице, а на арене. Им подыграют, как актёру в трагедии, но противник — всегда один и тот же. Инквизитор. Профессионал. Обученный, холодный, готовый убивать без гнева и страсти. С абсолютной верой, что его победа — воля Единого.

Вот в чём вся суть. Кто побеждает в поединке, того и оправдал Бог. Победил инквизитор — значит, Единому было угодно так. А если «подсудимый» погиб, то он был грешен, и кровь лишь ускорила приговор. Элегантно. Без вопросов. Без шансов.

Стоит ли говорить, что за всё время существования этой процедуры ни один смертный не победил инквизитора? Ни один. Ни в одном городе, ни в одной провинции. Никогда. И если ты всё-таки настаивал — Орден лишь усмехался. Ведь твой выбор делает их только сильнее.

Я стоял, чувствуя, как тишина сгущается. Ланверна не было. Вест всё ещё смотрела на меня, не отводя взгляда. В её глазах — ни капли сомнений. Если Вест меня в чём-то подозревает, то ей будет только на руку если я умру. Но всё зависит от того, сделает или нет Ланверн верный шаг… Не на того поставила.

А если сделает — то насколько он готов умереть ради истины, которую, возможно, и не сможет доказать. Потому что правила игры пишутся теми, кто уже сидит на троне. Я же — просто фигура. Пока ещё стою на доске. Пока ещё жду. Пока ещё в тени лезвия, которое не спешит опускаться.

Он всё-таки пришёл.

Альберт Ланверн появился со стороны восточной галереи. Он был бледен, как восковая фигура, цвет его кожи сливался с его серебристой бронёй, а двигался он так, словно каждый шаг отдавался болью. Его плечи были поникшими, подбородок дрожал, а во взгляде — не было ни вызова, ни ехидства, ни даже обиды. Только пустота. От того самодовольного выскочки, что когда-то хотел скрестить со мной мечи, не осталось ничего.

За ним вышел мужчина в дорогом, безупречно подогнанном белом камзоле с золотой вышивкой по манжетам и вороту. Он держался с прямой спиной, с тем напряжённым достоинством, которое передаётся по крови. Его лицо было твёрдым, но в глазах — упрямое пламя гнева. Это был, без сомнения, его отец — лорд Освальд Ланверн.

Ардалин Вест, стоявшая ближе всех к дуэльному кругу, сделала шаг вперёд. Её голос прозвучал ясно, твёрдо, словно вырубленный из камня:

— Как того требует закон, перед началом поединка я обязана спросить: не желают ли стороны урегулировать спор мирным путём?

Я молчал.

Не потому, что не знал, что сказать. Просто не видел смысла. Ответ был уже дан.

Лорен шагнул вперёд. Его голос был спокойным, но холодным:

— Условия мирного решения были предложены заранее.

Он бросил взгляд на Альберта, потом на его отца.

— Первый вариант: Альберт Ланверн встаёт на колени перед господином Максимусом Айронхартом и принцессой Евой на глазах у всего народа Тиарина и публично просит прощения за свои слова и действия.

Пауза.

— Второй: он прямо сейчас отрезает себе язык и вручает его лорду Айронхарту, чтобы впредь не использовать его для лжи.

Молчание повисло в воздухе, как натянутая струна. Толпа замерла.

Лорд Ланверн взорвался первым:

— Чушь! — его голос разнёсся эхом по площади. — Дом Ланвернов не согласен на эти варварские, позорные условия! Это — вызов всей нашей чести!

Ардалин Вест не изменилась в лице ни на гран. Лишь коротко кивнула:

— Значит, поединок состоится.

Она подняла руку, обозначая официальное начало.

— Согласно правилам Благородного поединка, утверждённым и признанным Орденом Единого Бога, победой считается смерть противника. До тех пор, пока один из дуэлянтов не падёт, поединок не будет остановлен. Проигравшим и трусом будет объявлен тот, кто покинет круг.

Я сделал шаг и почувствовал, как воздух вокруг стал тяжелее. Всё, что было до этого — слова, ритуалы, вуаль приличий — теперь исчезало. Осталась только сталь.

Мы вошли в круг.

Песок под ногами был влажным и рыхлым — недавно прошёл дождь. Напряжение витало в воздухе, словно тяжелый туман. Ланверн шёл впереди, но казалось, будто он идёт не по своей воле. Как только мы заняли позиции, со всех сторон из толпы вышли инквизиторы в тёмных мантиях. Они окружили арену плотным кольцом. Я сразу понял: они здесь не просто наблюдать. Их задача — не дать никому сбежать. Если кто-то попытается покинуть круг, это будет видно всем. Это не ошибка — это бегство. А бегство в бою трактуется как позор и приговор.

Я сбросил с себя плащ. Он упал на землю и остался позади. Затем я обнажил меч.

Альберт дрожащими руками выхватил шлем у своего оруженосца и поспешно надел его. Затем взял щит и меч. Видно было, что он нервничает: его движения были неуверенными, он почти выронил меч.

— Начинайте, — чётко и сухо объявила Ардалин Вест.

Я услышал, как у Ланверна застучали зубы — громко, как у замёрзшего.

Доверься мне.

Нет. Это моя битва

На самом деле, я не собирался его убивать. Я не хотел крови. Я надеялся, что он найдёт в себе мужество признать вину и извиниться. Но он выбрал бой.

Я сделал шаг вперёд и нанёс первые удары — лёгкие, контролируемые. Я хотел проверить его оборону. Ланверн, казалось, не знал, как правильно держать щит. Он неуверенно пытался защищаться и махал мечом в разные стороны, будто отгонял невидимую угрозу.