Против него был студент младших курсов, заметно менее уверенный и скованный. Ланверн начал с демонстрации вращающихся движений клинком, больше напоминающих элементы сценического боя, чем подготовку к атаке. Его первый удар был размашистым и избыточным, а реакция противника — запоздалой, но достаточной для блокировки. Когда раздались восторженные выкрики толпы, Ланверн сделал нечто поразительное — он поклонился. В рамках поединка подобное действие выглядело как сознательная пародия на честь.

Каждое его успешное действие сопровождалось демонстративной паузой, жестами в сторону трибун, неуместным самодовольством. Он не сражался — он выступал.

Это вызвало во мне волну неприятия. Не зависть — брезгливость. Всё, что он делал, не имело ни тактической цели, ни стратегического смысла. Это был спектакль, в котором противник играл заранее определённую роль.

Я поймал себя на мысли: он платит. Платит, чтобы его не трогали, чтобы проигрывали. Ни один боец, для которого результат имеет значение, не будет терпеливо дожидаться, пока противник театрализует бой.

И тогда — знакомый внутренний отклик. Холод, словно обнажённый клинок вошёл под рёбра.

Давай покажем им, кто мы. Покажем им настоящий поединок.

Это был не голос. Это был импульс. Импульс изнутри, из глубины тела, из того самого места, где стучит сердце. И этот ритм заглушал весь внешний шум. Даже пульс толпы стал тише, чем этот шёпот.

Меня накрыло. Воздух сделался плотным и вязким, а собственное тело — чуждым, словно я смотрел на себя изнутри и не узнавал. Я вцепился в подлокотники кресла, будто они могли удержать меня в реальности.

— Максимус? — голос Евы был формально ровным, но я уловил нотку тревоги. Она склонилась ближе, и её взгляд стал внимательнее. — Всё в порядке?

Я кивнул.

— Просто… душно, наверное.

Она не поверила. Это было очевидно. Но воздержалась от дальнейших расспросов. А я продолжал смотреть — на Ланверна, раскрывшего руки к трибунам, как актёришка, собирающий аплодисменты в последнем акте.

Такие люди настораживают. Их стратегия не в прямом столкновении, не в честной конфронтации, а в манипуляции впечатлением. Я знал таких — внешне обаятельные, учтивые, социально адаптированные, но внутренне подверженные трусости и склонноые к насилию, когда контроль ослабевает. Именно такие, как Ланверн, могут быть особенно опасны: они не демонстрируют агрессии до тех пор, пока обстоятельства не позволят им проявить свою истинную натуру — извращённую, лишённую эмпатии, жаждущую господства над теми, кого считают слабыми.

Он производил впечатление человека, способного с улыбкой на лице участвовать в светском приёме, а затем — столь же непринуждённо — издеваться над пленником в подвале. Не потому что он вынужден это делать, а потому что это доставляет ему удовольствие.

Меня беспокоило не наличие в нём фальши — её много у кого. Меня тревожила лёгкость, с которой он маскировал отсутствие подлинности. Он не пытался быть настоящим. Он играл роль — и делал это слишком хорошо.

Толпа больше не просто гудела — она буквально ревела от возбуждения. Один бой сменял другой, и каждый из них становился короче предыдущего. Участники явно уставали, но зрители, наоборот, только сильнее заводились. По расписанию оставалось всего около двенадцати боёв до финального сражения. И всем было понятно, кто в итоге окажется в финале.

Лорен с трудом прошёл полуфинал. Было видно, как он устал — плечи опустились, движения стали вялыми, а в глазах появилось напряжение. Противник заметил это и решил воспользоваться моментом: пошёл в атаку с неожиданной силой. Лорен еле-еле парировал удар, и его меч случайно скользнул в щель между доспехами соперника. Если бы бой был настоящим, тот парень, возможно, остался бы без руки. Слава богам, оружие тут тупое...

Максимум, что могло случиться на этом турнире — разбитый нос или синяк. Академия не могла рисковать здоровьем студентов. Слишком много детей знатных семей, слишком много политических рисков. Если бы кто-то погиб — последствия были бы серьёзными.

А вот Ланверн даже не выглядел уставшим. Его последний противник сам бросил оружие и встал на колено, громко сказав, что Ланверн сильнее. Всё выглядело слишком театрально, но публика была в восторге. Ланверн кивнул, словно принял титул чемпиона заранее.

Семья Ланвернов — одна из богатейших в Элдории. Ходят слухи, что их влияние даже превышает власть самого короля. Хотя, если подумать, это и не секрет. Элдорией управляют не столько король, сколько Совет Великих Домов и церковь. Король — это скорее символ, а не настоящий лидер.

И в Алханроэле, если честно, всё устроено похоже. Я понял это только после того, как Грегор женился на принцессе Алиенне. Оказалось, Великие Дома Алханроэля в основном действуют самостоятельно. У каждого свои земли, свои правила, свои армии. Король нужен скорее как посредник — чтобы решать споры между домами и собирать их в случае большой угрозы извне.

Мои мысли прервал голос судьи. Он прозвучал громко и чётко, заставив всех замереть.

— А теперь — финальный поединок! — прозвучало над ареной. — Лорен из дома Дагвеллов, стяг Айронхартов...

Толпа взорвалась аплодисментами.

— ...против Альберта Ланверна из великого дома Ланвернов!

Воцарилось напряжённое ожидание. Все знали: сейчас будет решающий бой.

Я моргнул, стряхнул лишние мысли и снова посмотрел на арену.

Финал начинался. Всё шло именно так, как я и предполагал.

Лорен едва держался на ногах. Он сжал меч так, будто тот стал в два раза тяжелее. Его пальцы побелели от напряжения, а дыхание сбилось — он был на пределе.

А вот Ланверн выглядел бодрым. Он повернулся к трибуне, где сидели я и Ева, и поднял меч с самодовольной улыбкой. Похоже, он уже считал себя победителем.

Лорен не стал ждать сигнала. Он резко бросился вперёд.

Движение было быстрым, но в нём не хватало точности. Он действовал на инстинктах. Когда их мечи столкнулись с глухим звуком, я почувствовал, как у меня внутри всё сжалось. Сразу заметил ошибку: Лорен стоял неправильно, сдвинулся вперёд, не зафиксировал ногу. Один правильный приём — и он бы уже лежал. Если бы Ланверн был чуть более опытным, он бы это заметил и воспользовался шансом.

Но Ланверн, видимо, больше тренировался позировать, чем сражаться.

Это немного меня успокоило. Пока у Лорена есть хоть немного сил, он может справиться.

В этот момент Ланверн что-то сказал Лорену, снова с той же наглой ухмылкой. Я не услышал слов, но, судя по выражению лица, это было что-то вроде: "Сдайся по-хорошему". Лорен не ответил, просто оттолкнул его и вновь встал в стойку — теперь уже более уверенно.

С этого момента бой стал настоящим.

Лорен начал двигаться по кругу, заставляя Ланверна пятиться. Их мечи сталкивались с чётким звуком, будто два инструмента играли свою жёсткую мелодию. Ланверн наносил красивые, размашистые удары, но они были неэффективны. Лорен парировал каждый из них, не спеша отвечать. Он ждал нужного момента.

Когда Ланверн решил, что загнал Лорена в угол и сделал выпад, Лорен увернулся вбок, отбил меч вверх и с силой ударил по животу долом меча. Даже с трибуны было слышно, как звонко меч ударил по доспеху. Ланверн пошатнулся.

Лорен не дал ему восстановиться. Второй удар — по плечу. Третий — в бок. Четвёртый сбил его с ног. Ланверн упал на спину, а Лорен нанёс ещё один удар по грудной пластине.

— Хватит! — закричал Альберт. — Я сдаюсь!

Лорен всё же ударил ещё раз — как будто ставил точку в бою.

Судья поднялся и объявил:

— Победа! Лорен Дагвелл — победитель студенческого турнира!

Трибуны взорвались от восторга. Зрители кричали, аплодировали, кто-то даже бросал в воздух перчатки. Радость захватила всех — даже преподаватели улыбались.

Лорен стоял в центре арены, тяжело дыша.

Альберт поднялся с земли медленно, лицо у него было перекошено от злости. Он явно не ожидал, что Лорен откажется играть по его правилам — особенно на глазах у всех.