Юна, всё ещё улыбаясь, слегка приподняла бровь, её взгляд стал почти игривым.

— Так мне уйти?

Я замялся.

— Если хочешь, можешь остаться, — пробормотал я, не глядя прямо на неё, чтобы не выдать себя ещё сильнее.

Я велел служанкам приготовить для Юны комнату, стараясь выглядеть как можно спокойнее, хотя внутри всё кипело. Странная она девушка. Очень странная. Её присутствие сбивало с толку, словно она знала что-то, что оставалось мне недоступным. Когда они с Лиамом узнали, что я Айронхарт, конечно, удивились, но их отношение ко мне не изменилось. Они просто сказали, что дети не должны нести ответственности за грехи родителей.

Мы сидели в тишине, нарушаемой лишь тихим потрескиванием огня в камине. Юна первой нарушила молчание:

— Ты всегда такой серьёзный, Максимус? — спросила Юна с лёгкой усмешкой, склонив голову набок.

Я отвёл взгляд к огню, наблюдая, как языки пламени извиваются и танцуют в камине, словно отражая хаос моих мыслей. Лёгкий спазм в груди напомнил о том, как трудно порой прятать эмоции за привычной маской равнодушия. Я сжал подлокотники кресла чуть сильнее, чем нужно, пытаясь вернуть себе спокойствие, но пальцы всё равно предательски дрогнули. — её голос был мягким, но в нём слышалась лёгкая насмешка.

Я усмехнулся.

— Возможно. Это проще, чем казаться легкомысленным.

Юна качнула головой:

— Иногда мне интересно, что скрывается за этой бронёй.

Я посмотрел на неё, прищурив глаза.

— А тебе не кажется, что ты слишком любопытна?

— Может быть, — её улыбка стала шире, и в ней было что-то тёплое. — Но именно это помогает мне узнавать людей. А ты... Ты не из тех, кто легко открывается.

Я вздохнул:

— Потому что открытость делает уязвимым. А уязвимость — это слабость.

Юна наклонилась вперёд:

— А может, наоборот? Быть уязвимым и не бояться этого — значит быть сильным.

Я задумался, её слова эхом отозвались внутри.

— Возможно, ты права. Но это слишком рискованно.

Она засмеялась, тихо и искренне:

— Жизнь и есть риск, Максимус. Разве нет?

Я усмехнулся про себя, чувствуя, как эти слова задели какую-то глубоко спрятанную струну. Конечно, риск — это неотъемлемая часть всего, что я делал. Каждое решение, каждое движение клинка, каждое произнесённое слово — всё было игрой на грани. Но когда дело касалось сердца, риск становился пугающим. Ведь потерпеть неудачу в бою — это одно, а проиграть в доверии или чувствах — совсем другое. В бою ты хотя бы знаешь, что делать, чтобы выжить. С чувствами такого простого рецепта нет.

Я посмотрел на неё и на мгновение почувствовал, как стены, возведённые вокруг моего железного и непреклонного сердца, дали трещину.

Слова, которые звучали просто, но застревали в памяти, как самое важное напоминание о том, кем я был и кем хотел быть. В них была истина, от которой не спрячешься ни за титулами, ни за масками. Возможно, именно это и пугало меня больше всего.

***

Так и продолжились мои учебные будни. Как-то так получилось, что Юна теперь часто оставалась у меня в усадьбе на ночь. Я не противился этому — наоборот, радовался её компании. В её присутствии было что-то успокаивающее, как будто её тихий голос и лёгкая улыбка могли отогнать любые тени, что прятались в углах моего сознания. Я вспоминал один вечер, когда мы сидели у камина, и она рассказывала о далёких звёздах, которые видела в детстве, лежа на крыше своего дома. В её голосе тогда звучала тёплая ностальгия, и я поймал себя на мысли, что впервые за долгое время чувствую себя не просто в безопасности, но и дома. Мы могли часами разговаривать о пустяках или просто сидеть в тишине, наслаждаясь редкими моментами покоя в этом беспокойном мире.

Я решил оповестить ректора о том, что на занятия ходить больше не собираюсь, ограничиваясь только экзаменами, зачётами и визитами в библиотеку. Ректор, выслушав меня с невозмутимым видом, пожал плечами и сухо ответил:

— Вы стипендиант, лорд Айронхарт, и не обязаны посещать лекции. Учитесь так, как вам угодно, — ректор произнёс это с лёгкой тенью усмешки, словно пытаясь скрыть собственное мнение. — Впрочем, должен признать, не каждый студент способен сам определить, что для него важно. Посмотрим, окажется ли ваш выбор столь же мудрым, как ваше имя.

С этим вопрос был закрыт. Я почувствовал, как будто сбросил с плеч невидимый груз, который тянул меня вниз.

Вскоре после этого я навестил Лорена в общежитии. Вид у него был удручающий: он заметно похудел, глаза обрамляли тёмные мешки, а плечи, обычно расправленные с уверенностью, теперь казались сгорбленными. Я не мог оставаться равнодушным.

— Лорен, что с тобой? — спросил я, нахмурившись.

Он уселся на кровать, устало вздыхая:

— В Тиарине весной начнутся соревнования среди студентов. По фехтованию и командным боям. Я готовлюсь к ним.

Я приподнял бровь:

— И ради этого ты так себя изматываешь?

Лорен смущённо отвёл взгляд:

— Я хочу впечатлить Виолетту.

Я не удержался и расхохотался:

— Дурак. Если ты не перестанешь себя жалеть и не начнёшь отдыхать, то на этих соревнованиях точно проиграешь.

Лорен нахмурился и отвернулся к окну:

— Ты не понимаешь, Максимус. Я должен быть готов. Я не могу позволить себе расслабиться.

Я вздохнул, присаживаясь рядом на стул:

— Готов к чему? К тому, чтобы потерять сознание от усталости прямо на арене? — усмехнулся я, качая головой. — Силы не берутся из воздуха. Ты их теряешь быстрее, чем успеваешь восстановить.

Он сжал кулаки, взгляд уперся в пол:

— Я хочу доказать себе, что могу. Что не просто оруженосец или чей-то друг.

Я посмотрел на него, чувствуя, как внутри поднимается смесь сочувствия и раздражения. Разве он не видел, сколько в нём уже было силы? Разве дружба и верность не значат больше, чем любые титулы или победы на арене? Возможно, Лорен пытался убежать от своей собственной тени, забывая, что не нужно быть кем-то другим, чтобы заслужить уважение. Он уже был тем, кем нужно — просто не осознавал этого.

— Лорен, — сказал я после короткой паузы, — ты всегда был больше, чем просто оруженосец. Это видят все вокруг. И поверь, один выигранный бой не сделает тебя сильнее, если ты сам не увидишь этого в себе.

Я посмотрел на него с лёгким раздражением и сочувствием:

— А как ты докажешь это, если будешь валяться с жаром? Твоё упрямство сейчас играет против тебя. Побеждают не те, кто изнашивает себя до предела, а те, кто знает, когда нужно отступить, чтобы потом ударить сильнее.

Он замолчал на несколько долгих мгновений, словно борясь с собой. Наконец, медленно разжал кулаки и тяжело вздохнул:

— Может, ты и прав.

Я положил ладонь ему на лоб, словно проверяя температуру:

— А я-то думал, ты болен, а тут такое...

Мы оба рассмеялись, и напряжение немного спало.

— А что с Эндрю и Александрисом? — поинтересовался я, решив сменить тему.

Лорен пожал плечами:

— Они пропадают в театральном корпусе Академии. Как-никак, люди искусства. Постоянно репетируют какие-то странные пьесы, вечно спорят о смысле жизни и драме.

— А что Виолетта? — спросил я, делая вид, что вопрос задан мимоходом.

На лице Лорена мелькнула странная ухмылка:

— Она, Алисия и Мариэтта поругались с Люсиль. И предметом ссоры был... ты.

Я с глухим стоном закрыл лицо ладонью:

— Леди...

Внутренне я только тяжело вздохнул. Всё это напоминало мне, насколько сложными могут быть человеческие чувства и насколько легко можно оказаться втянутым в чужие эмоции, даже не делая ничего особенного. Я не стремился привлекать внимание или вызывать привязанность. Но почему-то именно это и происходило. Казалось, что любая моя фраза, любой взгляд воспринимались как что-то большее, чем просто слова или жест. Может, дело не во мне? Может, люди просто ищут во мне то, чего им не хватает самим. Иронично, учитывая, что я сам до конца не знаю, кто я на самом деле.

Оказалось, что Люсиль высказала своё недовольство тем, как я обращался с ней в последний раз, когда мы виделись. Она считала, что я был чересчур холоден и равнодушен, словно её мнение и присутствие ничего для меня не значили. Алисия, разумеется, не упустила возможности подлить масла в огонь, намекая, что я якобы «играю чувствами» и «веду себя так, будто все вокруг должны мне кланяться», добавляя к этому саркастические комментарии о моём происхождении и статусе. Мариэтта, как верная тень Алисии, поддержала её, утверждая, что я демонстрирую неуважение к тем, кто искренне ко мне расположен.