А Люсиль так и не появилась. Я видел её пару раз издалека, но она не искала встречи. Возможно, я действительно сказал что-то, что её задело, но разбираться в этом казалось не столь важным на фоне всего, что происходило. Хотя иногда я ловил себя на том, что ищу её взгляд в толпе, надеясь на случайную встречу, которая расставит всё на свои места. Но она всегда оставалась где-то вне досягаемости.

Однако спокойствие было обманчивым. В Тиарине начали исчезать люди. Сначала это были просто слухи — кто-то не вернулся домой, кто-то пропал по дороге в таверну. Говорили о таинственных тенях, что скользят по крышам, и странных звуках в ночи. Стража отмахивалась, списывая всё на обычные дела большого города, но я чувствовал: что-то не так. В воздухе витало напряжение, как перед бурей. Оно было почти осязаемым, как лёгкий озноб на коже, когда приближается гроза. И я знал — она скоро начнётся.

Иногда ночью я стоял у окна своей комнаты, вглядываясь в темноту за пределами городка, пытаясь уловить хотя бы намёк на приближающуюся угрозу. Мрак города казался живым, дышащим, готовым поглотить любого, кто осмелится ступить за черту света. В этой темноте слышались приглушённые шорохи, будто кто-то невидимый скользил по мокрым камням мостовой. Иногда доносился слабый скрип, словно старые ставни качались на ветру, хотя воздух был неподвижен. Лёгкий стук, напоминающий отдалённые шаги, возникал и исчезал, будто кто-то наблюдал, но не желал быть замеченным. Я знал, что не смогу оставаться в стороне, когда эта буря обрушится. И, возможно, часть меня этого даже ждала.

Как и всегда, в эту ночь я стоял у окна, глядя на замёрзший городок, словно пытаясь прочитать в тёмных очертаниях улиц ответ на вопрос, который сам не мог сформулировать. Огни фонарей и факелов казались далекими звёздами, рассыпанными по заснеженным аллеям Тиарина. Шаорн давно не являлся мне. С начала учебного года его молчание стало чем-то привычным, и возникло странное ощущение свободы. Без его постоянных наставлений и замечаний я мог принимать решения сам, чувствовать свою независимость. Но вместе с этим ощущением пришло и беспокойство. Тиарин нуждался в "Призраке". Я чувствовал это каждой клеткой своего тела, как будто город сам шептал мне об этом в ночной тишине.

Исчезающие люди не давали мне покоя. Сначала это были незнакомцы, чьи имена ничего не значили, чьи лица терялись в потоке городской суеты. Их отсутствие воспринималось как нечто далёкое, почти абстрактное. Но теперь пропал Феликс, первокурсник, которого я помнил с того самого вечера в усадьбе. Он смеялся тогда, поднимая бокал в тосте, окружённый новыми друзьями. Это изменило всё. Стало личным.

Лорен жил в общежитии Академии, как и Эндрю с Александрисом. С того момента, как начались эти пропажи, они редко заходили в гости. Их общение стало сдержанным, наполненным скрытым напряжением. Академические коридоры опустели быстрее, чем улочки Тиарина. Тишина в них давила сильнее, чем любой городской шум. Я проводил вечера либо с Наоми и Хикари, обсуждая пустяки, чтобы заглушить гнетущие мысли, либо в компании Велария, погружённого в исследования магии. В его спокойствии было что-то успокаивающее, хотя и не избавляющее от тягостных мыслей. Он умел говорить так, что за простыми словами скрывались целые вселенные смыслов, и это помогало мне отвлекаться.

Я всерьёз задумался о том, чтобы на правах стипендианта посещать лишь экзамены и зачёты. Если освободить себе время, я смогу глубже погрузиться в изучение магии, возможно, найти ответы, которые ускользают от меня. Магия становилась частью меня, и я жаждал понять её природу, так же, как и свою собственную. Она была как тёмное зеркало — отражала не только мои способности, но и страхи. И каждый раз, когда я смотрел в это зеркало, я видел нечто большее, чем просто себя.

Мне хотелось, чтобы морозы скорее отступили. Холод связывал не только руки, но и мысли. Словно сам воздух замерз, сковывая ум цепями сомнений. Когда растает последний снег, я снова смогу быть "Призраком". Почему-то это альтер-эго приносило странное удовлетворение. В этой тени я чувствовал себя живым, свободным от ограничений, которые налагала дневная жизнь. "Призрак" не знал страха, не испытывал сомнений. Он был тем, кем я не мог быть днём. Возможно, именно поэтому я так тосковал по нему.

Размышления прервал стук в дверь. Я обернулся, почувствовав, как внутреннее напряжение вспыхнуло, словно искра в сухом лесу.

— Входите, — сказал я, стараясь сохранить спокойствие в голосе.

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула Хикари. Её лицо было серьёзным, без обычной лёгкости в глазах, что сразу насторожило меня.

— Господин, Юна здесь. Она хочет поговорить с вами.

Я нахмурился. В столь поздний час? Что могло заставить Юну прийти ко мне, когда за окнами уже царит ночь? Мысль о том, что это может быть связано с исчезновениями, пронзила меня ледяным лезвием тревоги. Сердце забилось быстрее, будто предчувствуя, что грядущий разговор изменит больше, чем просто этот вечер.

Я спустился вниз, шаги эхом отдавались в пустом коридоре, где сквозняк слегка колыхал тяжёлые портьеры, создавая иллюзию чьего-то невидимого присутствия. Слабый свет от настенных светильников едва освещал мраморный пол, отражая мои движения, как будто я шагал в компании собственной тени. Юна стояла у окна, её силуэт был очерчен бледным лунным светом, пробивающимся сквозь тонкую вуаль инея на стекле. Она выглядела так, будто сама стала частью ночного пейзажа — хрупкой, но в то же время упрямо несгибаемой. Её взгляд был сосредоточен, устремлён куда-то за пределы видимого, но когда она заметила меня, на её лице появилась лёгкая, едва заметная улыбка, словно тонкая трещина в ледяной маске задумчивости.

Мы сели в гостиной, где камин лениво потрескивал, излучая мягкое, тёплое свечение, которое оживляло тусклые тени на стенах. Я устроился в кресле напротив, опершись локтями о подлокотники, и, нахмурившись, спросил:

— Что случилось? Что-то с Лиамом?

Юна покачала головой, её глаза на мгновение потемнели, словно она удерживала в себе слова, которые не хотела произносить вслух.

— С Лиамом всё в порядке. Он уехал в резервацию помогать отцу. Поняв, что мне тут ничего не угрожает, он решил, что его присутствие не столь необходимо.

Я сдержал раздражённый вздох, чувствуя, как внутри поднимается волна негодования. Дурак. Оставил сестру одну в таком неспокойном городе, где люди исчезают, будто тени на закате. Даже не удосужился попросить меня приглядывать за ней.

— А как же исчезновения? — спросил я, стараясь скрыть недовольство в голосе, хотя оно всё равно проскользнуло в интонациях, как нож сквозь масло.

Юна посмотрела мне прямо в глаза.

— Лиам доверяет тебе. Он думает, что со мной ничего не случится, пока я рядом с тобой.

Эти слова застряли в голове, словно заноза, оставив после себя странное чувство. Я не знал, что это было — польщён ли я такой верой или ещё больше разозлён на его беспечность. Доверие — хрупкая вещь, и оно могло стать обузой, если к нему относиться как к должному.

— Так зачем ты пришла ко мне в столь поздний час? — спросил я, чувствуя, как внутри скребётся подозрение, пытаясь найти трещину в её спокойствии.

Юна чуть наклонила голову, её губы тронула мягкая улыбка, такая простая и искренняя, что в ней не было ни капли притворства.

Юна слегка замялась, опустив взгляд на свои сложенные на коленях руки. Пальцы нервно перебирали край рукава, как будто она собиралась сказать что-то важное, но никак не могла найти нужных слов. Затем она подняла глаза, в которых мелькнула искра сомнения, быстро сменившаяся лёгкой, почти застенчивой улыбкой.

— Просто соскучилась…

Я едва не поперхнулся воздухом, и неловкость пронзила меня с неожиданной силой. Чувствовал, как щеки начали предательски краснеть. Чёрт возьми…

Я откашлялся, пытаясь одёрнуть себя и вернуть привычную маску равнодушия:

— Ну… вообще-то я собирался ложиться спать.