«случай ограниченного владения языком, когда носитель языка не знает или не использует все возможности языковой системы, потребителем которой он является; слишком малая умственно-вербальная нагрузка, которую он получает в своем окружении, и прежде всего в родительском доме, обусловливает его малую языковую компетенцию»[202].
Это явление, причина которого обозначается в буржуазной науке как «социокультурная детерминация», ясно показывает воздействие социальных факторов на овладение языком. Иногда отмечают даже, что языковые барьеры способны сделать общение невозможным[203].
Показательно, как представители буржуазной системы образования реагируют на эти социально обусловленные различия во владении языком. Все мнения по этой проблематике можно обобщенно отнести к двум группам. При этом следует учесть, что взгляды отдельных представителей этих групп не исключают друг друга, а частично даже взаимодополняют[204]. Представители одной группы требуют, в первую очередь для дошкольного периода, компенсирующего и эмансипирующего языкового воспитания. С этой целью была даже создана Рабочая секция «языковых барьеров» при Союзе немецких германистов[205]. Поскольку «компенсирующее языковое воспитание» стало чуть ли не лозунгом, то в этой области имеется много предложений, но мало точных исследований, которые бы показывали, как формируется специфическое для каждого слоя языковое поведение и как его можно преодолеть. В первую очередь ощущается отсутствие лингвистических исследований[206]. Как крайность следует расценивать требование достичь компенсирующего эффекта с помощью искусственного языкового средства, формализованного языка. Подобные предложения, которые, с точки зрения марксистско-ленинского языкознания, искажают суть языка, подвергались резкой критике даже со стороны буржуазных лингвистов[207].
Представители второй группы занимаются разработкой понятия «ограниченный код». Еще Бернстайн указывал на специфику этого кода. По его убеждению, «ограниченный код» не только является продуктом языковой среды, окружающей представителей низших слоев общества, но он также необходим для языкового приспособления к этой среде. В этой связи диалект также получает положительную оценку. Считается, что неправильно отождествлять «ограниченный код» и диалект. Г. Лёфлер проводит различие между «ограниченным кодом» и диалектом (региональным языком):
«Когда мы говорим о диалекте, речь идет о типичной для данной местности и потому в некотором роде регионально-культурной языковой системе, которой противостоит другая, надрегиональная система… В соотношении язык нижнего слоя – язык высшего слоя противопоставляются… дефектный (ограниченный) и нормальный (развитый) варианты одной и той же языковой системы»[208].
При этом, однако, оставляется без внимания то, что в эпоху позднего капитализма диалект, а вместе с ним и носитель диалекта считаются, как правило, социально неполноценными, как это ясно видно из высказывания Никеркена. Причем такое отношение имеет даже некоторую обоснованность, поскольку для каждого, кто говорит на диалекте, остаются закрытыми определенные общественные сферы. Справедливо требование Лефлера
«в рамках дискуссии о языковых барьерах отделить с точки зрения методики специфическое языковое употребление низших слоев общества от специфического территориального инакоупотребления»[209].
Порой диалекту придают настолько большую значимость, что буквально предостерегают от освоения единого литературного и письменного языка:
«Короче говоря, требуется не вдалбливание литературного языка, а расширение возможностей употребления»[210].
Здесь имеет место непонимание того, что расширение языкового употребления неразрывно связано с интенсификацией освоения языка, что в свою очередь возможно, только если выйти за рамки диалекта. В другом месте это признает и сам С. Егер[211]. Но в конечном счете он вместе с другими проводит ту мысль, что ребенок должен сохранять «собственный язык», поскольку замена его единым литературным языком грозит опасностью
«отчуждения ребенка от его родной среды, изоляции от группы сородичей, что может привести к тяжелым психическим травмам»[212].
Такая концепция отчетливо показывает, в чем действительно причины языковых барьеров. Эти причины кроются в общественных отношениях с их глубокими социальными контрастами, в соответствующей данному общественному порядку политике в области образования, которая из круга носителей единого литературного и письменного языка заведомо исключает большую часть населения. Работы по языковым барьерам показывают,
«насколько большое значение в индустриально развитом обществе на Западе имеет политика воспитания, ставшая критическим участком проявления обострения социальных классовых противоречий»[213].
Следует весьма критически относиться к попыткам преодолеть языковые барьеры, так как эти попытки не подводят к осознанию необходимости коренных изменений.
«Мы критикуем социолингвистику Бернстайна и Эвермана именно за то, что они не выходят за рамки идеологии и ограниченности, свойственной буржуазному мышлению и буржуазным целям, вследствие чего их требования носят в лучшем случае образовательно-гуманистический и иллюзорно-демократический характер»[214].
Теория Эвермана опирается на иллюзию, будто школа может
«нарушить порочный круг „прикрепления“ к определенному сословию, обусловленный специфическим, свойственным тому или иному сословию социальным развитием, и тем самым стать эндогенным фактором социальных изменений»[215].
Суть проблемы выразил В. Нипольд:
«Если всерьез принимать теорию специфического языкового употребления, зависимого от социального слоя, то следует прийти к выводу, что компенсирующие программы воспитания смогут в лучшем случае уменьшить неравенство возможностей при обучении в школе и получении профессии. Но тем самым эти программы лишь смягчают симптомы, не затрагивая коренных причин общественного неравенства, то есть производственных отношений»[216].
3
В социалистическом государстве также, разумеется, существуют дифференцированные отношения между определенными социальными классами и слоями, с одной стороны, и определенными пластами языка – с другой; однако, если анализировать исходя из взаимосвязи общественного и языкового развития, эти отношения носят принципиально иной характер, нежели в капиталистическом государстве. Но так как язык в целом непосредственно не отражает изменения в обществе, то и отношения между социальными слоями и пластами языка перестраиваются лишь постепенно. Наиболее явное выражение политико-экономические перемены получают в структуре форм проявления языка[217]. Это объясняется двумя основными причинами. Во-первых, еще до 1945 г. в этой структуре произошли некоторые изменения, дальнейшему развитию которых в большой степени способствуют политические условия, создавшиеся после 1945 г. Во-вторых, единый литературный и письменный язык основывается на принципиально ином, более широком социальном базисе. Соотношение рабочих, крестьян и других трудящихся слоев с формами проявления языка коренным образом отличается от ситуации, которая была 30 лет назад.
