— Сны мне снятся последние ночи. Будто кто-то большой да черный меня скрадывает и к себе тащит. А там… Там где он живет страшно. — Растерявшим всю игривость голосом прошептала она чуть слышно и опустив глаза уткнулась лбом в грудь мужчины. — Очень страшные сны. Будто рвет он меня когтями железными, бросает в стылый мрак, что зубами до костей прокусывает, что тычет под сердце крючьями железными, да лоно из меня вырывает, а я кричу, в голос кричу, но никто моего крика не слышит. Будто одна я среди ветвей колючих и шипов в темноте холодной и скрежете. И будто я ему, черному да рогатому, и рабыня и игрушка и еда…

— Глупости все это, Марта. — Громко рассмеявшись Кобылка закружил девчонку на руках. — Глупости. Никто тебя не обидит, пока я с тобой. Клянусь никто тебя не обидит. И не скрадет. А ежели удумает я его топором по голове и вся беда. Ты ведь знаешь, рука у меня сильная.

— И правда, рука у тебя сильная. — В испуганных глазах девушки снова зажглись искорки лукавства. — А ежели меня какой благородный скрасть к себе захочет? Лыцарь какой или сам барон. Неужели и его топором?

— И его тоже. — Твердо заявил Кобылка. — Хоть лыцарь, хоть легионер, хоть барон, хоть сам наместник. Никому я тебя не отдам. Потому как люблю я тебя.

— Любишь? — Прижавшись к груди Бердана, Марта хитро улыбнувшись скосила на него блестящие от восторга глаза. — А ежели северяне? Как тот страшный, что вчера с разбойниками пришел? Или как эта? Так любишь, что и таких чудишь не испугаешься?

— Конечно не испугаюсь. — Чуть сжав руки прошептал Кобылка. — Ты ведь у меня как свет в окошке. Люблю я тебя. Больше жизни. Так, что, поедешь со мной, когда сезон кончится?

— В город?

— В город.

— А вот поеду… — Пальца девушки легонько прикоснулись к уху Бердана. — Даже если тятенька не пустит поеду. А ты мне точно сапожки купишь?

— Куплю. И шубу лисью куплю… И шапку как та в которой Кирихе зимой ходит. — А хочешь мы сейчас…

— Нет. Нельзя. — Слегка отстранившись от мужчины девочка покачала головой отчего слегка растрепанные волосы рассыпались у нее на спине. Мне кур кормить надо. Да и папенька скоро вернется… Вдруг заметит…

— А мы быстро. Притиснув к себе девчонку захохотал Кобылка. — Совсем-совсем быстренько.

— Нет. С прошлого раза еще болит у меня там. Да и думаю я, а вдруг… — Немного смешалась девочка отвела взгляд — Вдруг и если так как мы, тоже дите может случится? А мне еще рано дите. Не хочу я с пеленками возится.

— Не будет дитя. — Рассмеялся Бердан и повалив пискнувшую девчонку на стог, принялся задирать ей подол. — Пока ты не захочешь. Ежели не в лоно, то не будет детей. И греха нет. Мне это сам пастор говорил.

— Ну ежели сам пастор… — Приблизив губы к уху Кобылки выдохнула слегка зарумянившаяся девочка. — Давай тогда. Только быстро. Пока папенька не вернулся. Хочу, чтобы снова сладко стало. Ох как мне с тобой хорошо, Бердан! — Засмеявшись девочка игриво укусила мужчину за плечо. — Ты у меня лучший.

— Да. А ты моя любимая. — Широко улыбнувшись, Кобылка слегка отстранившись, осторожно прихватил девушку за горло и нащупав рукоятку лежащего у стога деревянного молотка, оскалившись со всей силы обрушил его на лицо Марты. Раздался глухой хлюпающий звук, из под ушедшей почти по рукоять в лицо девочки головки молота щедро потек багрянец.

Девочка даже не вскрикнула. Лишь выгнулась дугой и засучила ногами.

— Во имя твое. — Прошептал Кобылка и приблизив лицо к ране лизнул кончиком языка стекающую к шее умирающей девушки кровь. — Во имя твое. — Повторит он и принялся судорожно стискивать штаны. Мыслей не было. В голове стояла приятная тишина. Он любил тишину. С детства любил.

--

— Да точно вам говорю, аубыра то была. Здоровенная. Рожищи — во! Для верности растопырив руки насколько позволяла не слишком щедрая в данном случае природа, Марчек Пучка по прозвищу Полбочки, вытаращил глаза и широко открыл рот демонстрируя всем желающим кривой частокол черно-коричневых зубов. Впрочем, назвать эти обломанные пеньки зубами мог, пожалуй, либо слепой, либо записной лжец. — Зарычала, ручищи растопырила да как на меня кинется! Но я тоже не пальцем деланный! Как дал ей колуном промеж глаз — так она и с копыт. Во! Так и было! Гордо выпятив тощую грудь, добрый человек Марчек, покачнувшись на нетвердо держащих дряблое тело ногах, прислонился к жалобно затрещавшему под его весом кособокому заборчику и принялся почесывать выглядывающее из распахнутого мехового жилета изрядно заросшее дряблым, свисающим на ремень штанов жирком, пузо. Брюхо у крестьянина было волосатое, намного волосатее чем прикрытый недельной щетиной подбородок и навевало мысли об оборотнях и собачьей шерсти.

— Здорово. — Широко зевнула сидящая верхом на столбе ограды Сив и покрутив шеей подбросила ладони невесть откуда раздобытое яблоко. — И что, убил?

— Да ты чем слушала, девка? — Искренне возмутился крестьянин и надувшись словно готовая к первой своей вечерней арии жаба ткнул великаншу в находящееся на уровне его глаз бедро покрытым намертво въевшейся в кожу грязью пальцем. — Аубыра на меня напала. А-у-бы-ра. — По слогам повторил Марчек и выпятив нижнюю губу сплюнул под ноги. — Мертвячка значится. Как ты мертвяка убьешь? Она уже дохлая была.

— А чего сложного-то… Голову отрезать да размозжить чем потяжелей. Или к заднице приставить. — Равнодушно пожала плечами дикарка. — Главное, чтоб мертвяк тебя не покусал. Проклятые они. Проклятье свое через укусы разносят. А она правда рогатая была? Выражение лица великанши выражало искреннюю заинтересованность.

— Ну девка ты вообще темная… Ты из какого медвежьего угла выползла? — Коротко глянув в сторону, казалось полностью поглощенного молитвенным созерцанием, возящегося у навозной кучи, хряка, пастора, разводчик свиней неодобрительно покачал головой и принялся скрести короткую, остро нуждающуюся в знакомстве с очистительной силой воды, щелока и мыльного корня шею. — Ну какой еще ей быть? Я же говорю, девка, как полотно бледная, глаза будто угли. Сама голая. Роги как у оленя и сиськи будто две репки крепенькие. Я домой шел, а тут она, из лесу выбегла и давай меня охмурять. И так крутилась и этак. — Причмокнув губами Марчек мечтательно закатил глаза. — А потом говорит человеческим голосом пойдешь ежели, мол, со мной золотом тебя одарю. А сама подбирается, подбирается… И молоко у нее значит на землю прямо каплет…

— Молоко? Из груди что ли? — С невинным видом уточнила болтающая ногами в воздухе Сив и покрутив в руках яблоко вгрызлась зубами в наиболее приглянувшееся ей место зеленого, кислого до оскомины даже на вид плода.

— Нет, из задницы… — Окрысился в конец разобидевшийся на столь неблагодарную слушательницу Пучка. — Не хочешь слушать, так чего спрашивать? Или ты думаешь я вру?

— Да ладно тебе. — Обезоруживающе улыбнувшись великанша поерзала на своем насесте и громко захрустела яблоком. — Я просто про таких никогда не слышала вот и спрашиваю.

— Не слышала она… — Ворчливо протянул крестьянин, вытянул из-за широкого матерчатого пояса небольшой бурдючок, с хлопком выдернул закрывающий горловину криво оструганный колышек, и сделал пару глотков передернул плечами. — Конечно не слышала дурнина ты северянская. У ас в горах наверняка такой пакости и не было отродясь. А у нас каждое дитя про аубыру знает. — Проигнорировав брошенный на сосуд великаншей жадный взгляд земледелец аккуратно убрал мех обратно за пояс и важно выпятив колыхнувшийся будто вывалившийся из тарелки кусок свиного студня, живот. — Аубыра или умрыца это девка, что мужика не познавши померла, да встала. То есть восстала. Ну, из гроба выбралась… В общем… — Видимо слегка сбившийся с мысли Марчек недовольно нахмурился и громко хрюкнув похожим на свиной пятак носом в очередной раз сплюнул, на этот раз через плечо. — Не лежится таким девкам в гробе без мужика. Зуд их по ласке мужской берет нестерпимый. Вот… — Снова ненадолго замолкнув земледелец с явным трудом оторвал замасленный взгляд от скудно прикрытых обрывком одеяла мускулистых ляжек дикаркии, и шаркнув давно ждущим отправки в печку клогом выбил из покрывающей землю слоя жидкой грязи фонтан брызг. — В общем, ходят они, ходят… Мужиков ищут… Сорва… Совращива… Ну в общем за собой заманивают. А того кто с ними пойдет… Тех они в свое логово затаскивают, чтобы блуду значит предаваться. Но поддаваться таким нельзя. Ежели оседлают до смерти заездят.