— Приди и возьми! — тихо, но чётко произнесла над головой Бонн-Махе Кента. — На твой суд отдаём…

И в следующий момент алое сияние взорвалось, превратившись в огромную мужскую фигуру. Древний бог мести протянул вперёд руку, и из чаши, которую держала над головой Кирлина, заструился белый свет, сформировавшийся в тонкий луч, легший в огненную длань Арба. Перед глазами Бонн-Махе всё поплыло. Ей грезилось, что она стоит в одной рубашке у каменной стены тёмного подвала в императорском дворце и смотрит на мужчину, который хладнокровно натягивает лук, целясь ей в сердце. Она в ужасе закричала и очнулась.

Она лежала в темноте, но её тело было свободно. Топот многих ног донёсся из-за стены. Какие-то люди вбежали с фонарями, подняли её с пола и уложили на постель. Они что-то кричали, требовали кто врача, кто — позвать его величество. Бонн-Махе никого не узнавала. В груди она ощущала острую и жестокую боль. Пока служанки и фрейлины суетились вокруг, она безучастно лежала, глядя в окно, а потом её взгляд упал на стол, где рядом со светильником стояли погашенная свеча и чёрная каменная чаша с торчавшей из неё стрелой. В ужасе она вздрогнула, попыталась вскочить, и в этот миг белая стрела огненного бога настигла её. И она умерла.

IV

Это известие принёс молодой офицер. Со скорбным выражением на лице он вошёл в штабной зал и замер, в нерешительности глядя на Рахута, слушавшего переговоры офицеров с командирами подразделений, двигавшихся к столице. Заметив его, оставшийся не у дел, полковник Рурт торопливо подошёл и, выслушав сообщение, с таким же скорбным видом подошёл к Рахуту.

Авсур, занятый анализом донесений, краем глаза заметил, как внезапно вскочил новоявленный император и бегом бросился к выходу.

— Что это с ним? — недоумённо пробормотал он.

— Видать приспичило… — хохотнул Сёрмон, прослушивавший один из каналов связи.

Майор Субар укоризненно взглянул на него. Алкорец лишь пожалплечами, и в этот момент к ним подошёл Рурт.

— Такое несчастье и в такой тяжёлый для его величества момент, — вздохнул он. — Её величество прекрасная Бонн-Махе только что скончалась.

— Какой ужасный удар! — воскликнул Субар, а изгои переглянулись.

— Скончалась? Отчего? — спросил Авсур.

— Сердечный приступ, как сказал врач.

— Сердечный? — переспросил Сёрмон. — У такой здоровой молодой бабы? Да она меня здоровей была!

— Выбирайте выражения! — возмущённо воскликнул Рурт, но Сёрмон уже не смотрел на него. Он обернулся к Авсуру и тот решительно кивнул:

— Проверь.

Сняв наушники и сунув их растерявшемуся полковнику, Сёрмон поспешил к выходу.

В королевских покоях толпилось много народу, и никто не попытался его задержать, когда он прошёл до самых дверей опочивальни короля. Остановившись на пороге, он сразу оценил ситуацию: врач возился с телом, рядом сидел застывший от горя Рахут, а на столе стояли предметы, которые своим видом совсем не вписывались в роскошную обстановку. Решительно подойдя к столу, он взял чашу со стрелой и быстро осмотрел их.

— Что тебе здесь нужно! — на высокой ноте взвизгнул Рахут, но Сёрмон повернулся не к нему, а к врачу.

— У неё на теле есть следы от веревок? Вы осмотрели руки, ноги и шею?

Врач нерешительно взглянул на него и тревожно покосился на замершего с открытым ртом Рахута.

— Есть, — кивнул он, наконец. — Её тело было сильно пережато верёвками, и кровоснабжение не успело полностью восстановиться.

— Бьюсь об заклад, что при вскрытии выяснится, что на её сердце сквозная рана, будто оно пробито стрелой, — он поднял чашу и показал её врачу. Тот растерянно смотрел на него.

— Что это значит? — хрипло спросил Рахут. — Мою мать кто-то убил?

— Её убил бог возмездия, — ответил Сёрмон. — Каменная чаша с остатками жертвенной крови, чёрная стрела со свинцовым наконечником и оперением из перьев сокола — птицы Арба. Это древний магический ритуал, заменявший когда-то на Алкоре кровную месть. Врага передавали на суд Огненного бога, который, если вина есть, тут же вершил казнь.

— Я не верю в магию! — воскликнул Рахут.

— Вам легче, — пожал плечами Сёрмон и, поставив чашу на стол, направился к выходу.

— Стой! — крикнул Рахут, и Сёрмон остановился, выжидающе глядя на него. — Вернись.

Сёрмон снова подошёл к столу и посмотрел на чашу.

— Что это за ритуал? — спросил бастард, не отводя взгляда от его лица.

Сёрмон молча и сосредоточенно смотрел на магические атрибуты. У него было такое лицо, что уже невозможно было представить его в роли шута или пажа. Несмотря на гладкую кожу и ясные глаза было видно, что он прожил много лет, тяжёлых, страшных и неприкаянных лет, виной которым было то, что он видел перед собой. Потом он покачал головой и взглянул на Рахута.

— Старый ритуал. Очень старый, — негромко произнёс он, — и потому очень простой и очень действенный. Он обращён к Арбу, который когда-то был не столько богом войны, сколько огненным богом справедливости. Каким-то образом волхвы вызывали его и предавали на суд того, кто, по общему мнению, был повинен в злодеянии. Или близкого родственника этого человека. Если вины не было, огонь отступал, не причинив вреда. Я имею в виду, духовный огонь Арба, а не обычный. Если вина была на жертве или на её родичах, то она умирала оттого, что незримая стрела пронзала сердце. Если стрела была в чаше, то это означало и смерть другого виновного, если стрела сломана, то проклятие ложилось на всех потомков до седьмого колена, если кровь на дне высохла, значит, род пресечётся. Кажется так.

— Откуда тебе это известно? — Рахут, казалось, хотел прожечь взглядом его лицо, но встретив взгляд прозрачных зелёных глаз, тут же отвернулся.

Сёрмон пожал плечами.

— Мне рассказывали об этом с детства. Аристократические роды любят мрачные истории, оправдывающие их негодность проклятием предков. Некогда один из прежних графов Лоуортов убил соседа и украл его дочь. Она сбежала, но через несколько дней его отца нашли мёртвым на полу спальни. На его теле были следы от верёвок, а на столе стояла чаша с воткнутой в неё чёрной сломанной стрелой. Его сердце выглядело как пронзённое чем-то длинным и тонким. На дне чаши была высохшая кровь.

— И что? — воскликнул Рахут. — Твой отец, кажется, процветает на Алкоре, а ты жив и здоров.

— Я — достойный потомок своих предков! — неожиданно и злобно оскалился Сёрмон, так что врач невольно отпрянул, а Рахут снова отвернулся, — Я седьмой в роду, если считать с того похитителя девицы! Ты думаешь, что я смогу произвести на свет благородных продолжателей рода? Я — вершина проклятия Лоуортов, и на мне для них всё закончится. И пусть скажут за это спасибо.

Он смотрел на смущённого и напуганного Рахута.

— Не волнуйся, твоя стрела цела и проклятие твоих потомков не ждёт… Если они будут. Загляни в чашу сам.

Рахут со смятением посмотрел на чашу, а потом на Сёрмона, который с холодным и неотвратимым, как само возмездие, взглядом стоял над ним.

— Я в это не верю! — вдруг крикнул Рахут. — Чушь! Старые боги твоей планеты, которая чёрт знает как далеко отсюда! Откуда они возьмутся!

— Боги идут за людьми, которые верят в них, — пожал плечами алкорец. — Они живут верой. Десять тысяч лет назад частица старого Арба последовала за несколькими сотнями людей, веривших в него. И кто-то из ныне живущих сберёг в себе веру своих предков, а значит, сохранил и его, того бога справедливости, который даже на Алкоре давно уже деградировал до уровня пустого и злобного беса. Кто-то, кто смог вызвать его и заставить вершить суд.

— И я должен поверить в это?

— Ты же веришь в Проклятого? — Сёрмон невесело усмехнулся. — Сейчас узнаем, веришь ли ты. Я скажу тебе правду и посмотрю, как ты на неё отреагируешь. Видишь ли, ты всего лишь глупый и злой мальчишка. Тебе дана власть, но ты используешь её не так, как надо. Для того чтоб получить проклятие на свою голову, не обязательно иметь шесть поколений злобных и развращенных предков, иногда достаточно нескольких лет, месяцев и даже дней, чтоб погубить свою душу, а вслед за тем всё оставшееся тебе время платить, платить и платить по счетам, пока весь долг не будет выплачен. Только цена может быть непосильно велика и тогда очень просто отчаяться и кинуться в бездну. Но это не избавляет от обязанности платить, просто счёт растёт. Ты уже напортачил более чем достаточно. На твоих руках кровь тех, кого религии сотен миров причислили бы к лику святых. Эта цена уже занесена в твой счёт, а платить тебе нечем, потому что душа твоя так же бедна и пуста, как карман нищего. У тебя есть только жизнь, и тебе придется отдать её. Арб сказал, — Сёрмон указал на стрелу в чаше. — Кто-то ещё должен умереть, кто-то, кто виновен. Из родичей этой женщины здесь только ты, и твоя рука лежала на эфесе. Ты — покойник, парень. И не надо заглядывать в чашу, чтоб узнать, что кровь на дне высохла. У тебя не будет потомков, ты просто не успеешь ими обзавестись. Но это уже твоя проблема,