Естественно, его признали невменяемым. Он был госпитализирован и выпущен со справкой —так мне сказали. Это было примерно в 1943 году.

— Я заметил, — вставил Фин, — что он жил в крайней нищете. Вы знали об этом?

— Откуда? С момента роспуска клуба я его не видел. О, я понимаю, к чему вы клоните — что случилось с его военной пенсией? Как ни странно, мне кажется, я кое-что знаю об этом. Со слов моего коллеги это был замечательный юридический момент. Вот, вспомнил: был запущен механизм по лишению его звания майора и разжалования в рядовые до того, как он чокнулся. Поэтому демобилизовался он рядовым. Образно говоря, его пенсия — пинок под зад.

«Пять минут, мистер Портман», — прожужжал интерком.

— Да, спасибо. Что ж, мистер Фин, думаю, на этом все.

Фин переместился в кресле, но не покинул его.

— Может, вы расскажете мне коротко о Семерке Разгадчиков, и как Стоукс вписался в нее?

— Хорошо. — Портман, вздохнув, откинулся назад. — Ответ будет простым: никак не вписался. Он всех достал. Во-первых, он таскал с собой маленькую записную книжку, куда — у всех сложилось одинаковое впечатление —собирал информацию о нас. Мы заметили, что книжка возникала в тот момент, когда кто-то, например, говорил что-то хорошее о русских. Однажды, ради красного словца, я заявил, что хороший адвокат, — и привел в пример себя, — может запросто оправдать убийцу, пусть и виновного. Я сказал, что надеюсь однажды доказать это, чтобы не быть голословным. Конечно, все это было напыщенной брехней, но он записал ее.

Кроме того, он не вписался еще и потому, что остальные предпочитали расследовать убийства, а не шпионские интриги. Целью наших маленьких посиделок было распутывание классических убийств. Хотя, конечно, у каждого из нас был свой уклон.

Например Дэнби, наш клубный полицейский. Он обожал американские крутые детективы, где лихие парни в равной мере успевают заниматься сексом и мордобоем. Полагаю, вам будет интересно знать, что он думал о старом Стоуксе? Думаю, он его ненавидел. Трудно объяснить, но Дэнби, кажется, был обижен на всех. Но Стоукса он ненавидел, скорее всего, потому, что тот был офицером и джентльменом. Это может показаться тривиальной причиной, но тогда Дэнби был простым парнем, вечно попадающим в небольшие передряги по поводу надуманных оскорблений. Мачизм, полагаю, так теперь это называется. А раньше просто — нарываться на неприятности.

— Кто-нибудь еще ненавидел Стоукса?

— Большинство из нас смотрело на него просто как на назойливого зануду. Но у Хайда было достаточно причин ненавидеть его. Джервейс Хайд — клубный эстет. Большую часть времени бездельничал, позируя и пытаясь штамповать эпиграммы. Прямо как в какой- нибудь Желтой книге3'' — реликвии исчезнувшего века. Всегда рассуждал о так называемом искусстве убийства. Думаю, под этим он подразумевал настоящие зверские преступления без мотива: тела, распиленные или растворенные в кислоте, невесты в ваннах, трупы в багажниках. Он постоянно говорил о «психологическом уклоне», хотя я сомневаюсь, что в психологии он разбирался лучше остальных. Реальные преступления, казалось, интересовали его больше, чем вымышленные. Думаю, когда он наталкивался на нераскрытое убийство, он в наполовину надеялся, что оно останется нераскрытым. Но о чем я только что говорил?

Ах да, Хайд и Стоукс. Неприязнь с самого начала. От любой манерности у майора вставала шерсть дыбом, а намек на гомосексуальность вообще выводил из себя. Хайд был манерным педиком, а, может, просто притворялся, но Стоукс едва ли мог вытерпеть минуту, находясь с ним в одной комнате. И если кто-то адски тебя ненавидит, ты обязан ответить взаимностью. Не раз встречи заканчивались криками: «Коммунист!» и «Нацист!», летевшими с обеих сторон. Остальные пытались притворяться, что это было сказано в шутку, но это была настоящая война.

— А другие? Как они воспринимали майора Стоукса?

— Латимер, я бы сказал, был слишком погружен в свои пробирки и реторты, чтобы обращать на него внимание. А сэр Тони был слишком воспитан, чтобы кого-то задеть.

— Сэр Тони — это сэр Энтони Фитч, не так ли?

— Да, мой покойный тесть. Он погиб во время бомбежки, так что его мнение в любом случае сейчас не актуально. И остается Доротея. Она — нормально. Всегда относилась к Стоуксу как к ребенку, каковым он и был на самом деле. Она действительно ладила со всеми, несмотря... Но, я вижу, наше время вышло.

— Несмотря на что?

— Ни на что, серьезно. Она была довольно-таки холодной стервой, но, думаю, годы смягчили ее. Во всяком случае, она уж точно никогда не была убийцей — думаю, я достаточно насмотрелся, чтобы судить. Теперь наше время действительно истекло.

Интерком прожужжал дважды. Фин поднялся на ноги.

— Последний вопрос. Фамилия Грин что-нибудь говорит вам? Можете ли вы назвать какого-нибудь Грина, связанного с Разгадчиками?

31. «Жёлтая книга» (англ. The Yellow Book) — английский литературный ежеквартальный журнал, издававшийся в 1894—1897 годах и давший название «жёлтые девяностые» последнему десятилетию XIX века.

— Нет, я знаю, по меньше мере, дюжину Гринов, но ни одного по линии убийства. Однако что же вы не спрашиваете меня, где я был во время преступления?

Фин улыбнулся.

— Я бы не посмел спрашивать адвоката о его алиби. Простите, что отнял у вас так много времени, но мне показалось, что это срочно.

— Вполне вас понимаю. Увы, сегодня у меня трудный день. Хочешь-не хочешь, а придется освободить кабинет, пока стекольщик будет чинить окно. Вчера ночью какой-то меткий малолетний вандал засадил в него апельсином. Небольшая загадка может дать пищу для ума.

Фин, похоже, уже включился в процесс.

— Апельсином? Давайте рассуждать. Ваш офис находится рядом с Друри-Лейн. Может, призрак Нелл Гвин^{31}?..

Портман рассмеялся. Он похлопал Фина по спине и так же вежливо подтолкнул его на выход.

Фин никогда раньше не видел бунгало Латимера, но знал о нем все. Он мог остановиться посреди улицы, закрыть глаза и нарисовать в памяти крутую крышу с двойным дымоходом, круглое окно в парадной двери, пару высоких тополей на заднем плане, устремившихся вершинам в скопление кучевых облаков. Он даже видел черно-белого кота, катающегося в траве.

Стоило ему вспомнить о нем, как сцена обзавелась еще двумя фигурами: мальчиком в кепи и шортах, катящем обруч, и девочкой с короткими волосами, прыгающей через скакалку. Внизу картины твердыми печатными буквами появились три предложения: «Джек играет. Джилл играет. Мафф играет тоже».

Стряхнув с себя ностальгию, Фин шагнул вверх по тропинке (умопомрачительного мощения, какого же еще — кончай, Фин!) и постучал.

Открыла высокая молодая женщина. У нее были соломенного цвета волосы, веснушки и та свежесть, которая преимущественно отличает красавиц северных стран.

— Мистер Фин, не так ли? Я Бренда Латимер. Проходите... Упс! — Черно-белый кот попыталась проскочить в открытую дверь. Отработанным движением ноги она перехватила его, подцепила и швырнула назад в траву. — Заходите быстрее, пока Мэгвич вынашивает новую попытку.

Бренда Латимер провела его в небольшую гостиную, где усталого вида толстяк в розовой рубашке сидел, приглаживая волосы на голове.

— Пап, это мистер Теккерей Фин.

— А?

— Частный сыщик.

Он поднялся, чтобы пожать руку.

— Здравствуйте, мистер Фин. Доротея звонила сегодня утром и сказала, что вы собираетесь навестить нас. Она сообщила мне ужасную новость о старом Стоуксе.

Пухлые щеки Леонарда Латимера были покрыты рубцами от старых прыщей, теперь почти невидимыми на расплывшемся лице. Прежде чем пожать Фину руку, он вытер собственную о свою рубашку из быстросохнущей ткани, но рукопожатие все равно получилось влажным. Он выглядел ошеломленным. После рукопожатия он, казалось, не мог решить, куда деть свои руки, и, наконец, убрал их за спину.