Лицо ее перекосило от отвращения.

— Дело в том, что это неправильный вывод. С таким же успехом велосипед мог двигаться в противоположном направлении. Сэр Тони, вы меня слушаете?

Комната начала медленно вращаться. Он скорее почувствовал, чем увидел, что она встала и ушла. Он услышал, как она жаловалась Хайду: «...снова напился...»

Предположим, напился, подумал он, и это мой седьмой бренди с содовой. Ну и что? Он потянулся к стакану и осушил его. Комната снова закружилась, и он увидел ухмыляющегося молодого Латимера, довольного зрелищем.

Леонард Латимер, студент-химик. Если бы прыщи измерялись годами, Латимер, пожалуй, выглядел бы старцем по сравнению с Портманом, хотя и был моложе его по возрасту. Латимер на самом деле просто светился угревой сыпью, даже когда краснел. Кроме этого, он сильно заикался. Сэр Тони подозревал, что оба недостатка проистекают от невоздержанности в пагубных привычках. Однажды, будучи, к сожалению, в подпитии и оттого не в меру болтливым, он так и сказал Латимеру. По сути это был крик души:

— Невоздержанность, неумеренность в пагубных привычках, говорю я! Остановитесь сейчас, мой мальчик, пока вы не погубили свой разум.

Бедный дуралей покраснел и попытался, заикаясь, что-то возразить, но сэр Тони напустился на него:

— Вы должны научиться держать себя в руках!

— В том-то и дело, — заметил на это Хайд, — что не должен. — И поскольку остальные рассмеялись, сэр Тони нажил себе врага.

Он сожалел об этом, потому как Латимер обладал великолепными умственными способностями. В скором времени он, вероятно, станет судебным химиком; казалось, все основные труды по этому предмету были им прочитаны, как и рассказы Р. О. Фримена, что почти одно и то же. Истории, в которых убийцу отправляет на виселицу горстка праха.

Прах к праху, подумал сэр Тони. После чего: Кажется, я становлюсь чувствительным. Слишком много благословенного бренди. Надо быть осторожным в моем возрасте. В противном случае, прах к праху — к гадалке не ходи. Полагаю, все были счастливы, если бы я ушел. Ушел в запой. Напился до беспамятства.

— Дрогнуть, клюкнуть, накатить, — пробормотал он вслух.

— Что вы сказали? — Обернулся Хайд.

— Ха! Как глаголят латиняне: «Многус брендис...»

Сэр Энтони Фитч обмяк в кресле и захрапел.

— Пьян, как баронет^{8}, — резюмировал Хайд. — Интересно, с чего бы это?

Доротея выглядела удивленной.

— Мне казалось, глубокие психологические мотивации всегда были твоим коньком, Джервейс.

— Как ни странно, но я только что подумал о мотивах, — сказал он. — У каждого здесь нашлось бы по хорошей причине прихлопнуть сэра Тони. Ваша компания в этом отношении — находка для полиции.

— Ты, как я заметила, вычеркнул себя из списка подозреваемых.

Хайд приподнял бровь.

— Я? У меня нет мотива. Мне весьма симпатичен старый чудак. Довольно милый, глуповатый, нечто вроде старого дядюшки. Мой собственный родитель был... впрочем, это не относится к делу. В общем, у любого из вас мог быть мотив. Только у меня нет причин желать его смерти.

— Но это делает тебя главным подозреваемым, не так ли?

— Действительно. Если когда-нибудь я совершу убийство — это будет убийство без мотива. И потому оно сойдет мне с рук.

— Идеальное преступление? Но зачем это тебе?

Он вставил сигарету в мундштук из слоновой кости.

— Из-за денег. Например, ты платишь мне, и я делаю это для тебя. Знаешь, мы, художники, готовы почти на все ради щедрого покровителя.

Она посмотрела ему в глаза.

— Я начинаю думать, что ты не шутишь.

Он рассмеялся, отводя взгляд, и попытался остроумно вывернуться:

— Если говорить серьезно, моя дорогая, это то преступление, которое я никогда не совершу.

За их спинами майор сделал пометку в своей записной книжке.

Мисс Фараон закончила подписывать конверты.

— Вот. Я не переставала думать об этом, с тех пор как у меня появилась идея. Теперь, по крайней мере, я сделала шаг вперед. — Она повернулась в своем вращающемся кресле к Шейле, которая, стоя на четвереньках, натирала участок пола возле двери. — Тебе не кажется, что в идее с воссоединением положительно что-то есть?

Шейла глянула вверх.

— Мне просто интересно, что скажет мистер Хьюз?

— Мартин? А что он может сказать? В конце концов, могу я в своем доме и на свои деньги хоть раз немного расслабиться? Ничего, проглотит. Ты не видела марочницу? Я не могу найти ее.

Девушка что-то ответила, но в этот момент комната затряслась от рева пронесшегося реактивного самолета.

— Пардон?

— Говорю, может, Миа взяла ее?

Мисс Фараон со скрипом повернулась в кресле обратно.

— Серьезно, Шейла, я хочу, чтобы ты нашла какой-нибудь способ держать ребенка подальше от моих вещей. Лазает, лазает, лазает — я совершенно не знаю, что где лежит.

Шейла вздохнула.

— Извините, мисс Фараон.

— Словно я живу в каком-то проходном дворе, а не на собственной территории. Миа ведь не должна соваться в мою часть дома, как ты считаешь?

— Нет, мисс Фараон.

Доротея Фараон собиралась попросить ее пойти и поискать марки, но что-то во внешности девушки заставило ее передумать. Полные, округлые плечи Шейлы Тавернер ссутулились, голова низко склонилась над отполированным полом, как у свирепого быка. Никакого сладу с этими молодыми толстухами — дуются от малейшего замечания. Мисс Фараон пообещала себе, что следующая домработница у нее будет постарше и потощее, из тех ирландок, кому работа в радость.

— Пойду-ка я лучше сама поищу марочницу.

— Миа спит.

— Я знаю. Я тихонько. — Мисс Фараон прошла мимо Шейлы в холл и поднялась наверх, под крышу дома. Там Мартин выгородил аккуратную квартирку, размеров которой как раз хватало, чтобы поселить Шейлу с ребенком. Она открыла шиферную дверь и заглянула внутрь. Стремление к порядку, ясное дело, в Шейлу никто не заложил. Гостиная пребывала в жутком состоянии: игрушки, обувь, нижнее белье, пластинки, женские журналы — жилище подростка. У нее сложилось впечатление, что у Шейлы никогда не было детства. Беременная и незамужняя в семнадцать лет — плохое начало пути во взрослую жизнь. А тут еще ее неудачные отношения с законом...

Марочница валялась под диваном, перевернутая и пустая. Мисс Фараон поискала марки на кухне и в ванной, затем осторожно, на цыпочках вошла в спальню. С плаката на стене на нее смотрел певец Билли Пейдж (и The Footnotes)^{9}. Там стояли две кровати — одна была завалена грязной одеждой, на другой спала девочка. Глядя на ее золотистые волосы и ресницы, мисс Фараон удивлялась, как могло такое маленькое и бесхитростное существо как Миа поставить весь дом на голову.

Пухлая ручка Мии лежала поверх одеяла, сжимая купонную книжку^{10}. Она мягко вынула ее из руки ребенка и открыла. Внутри были аккуратно наклеены ее почтовые марки на общую сумму пятнадцать фунтов.

Мартин пришел осмотреть одну из дверных коробок, которая, как ему казалось, страдала сухой гнилью. Она рассказала ему о марках.

— Тетя Доротея, что вы хотите? Сколько раз я говорил вам: закрывайте стол, а еще лучше дверь кабинета. — Его худое, красивое лицо приняло философское выражение. — Я могу организовать вам хороший сейф со скидкой, через фирму.

— Сейф! Дорогой мой, это обычные почтовые марки, а не те, за которыми охотятся филателисты. В конце концов, проблема не только в марках. Я прихожу к выводу, что, имея прислугу, я тружусь больше, чем если бы я жила одна. Может, это мое старческое ворчание, но...

— Старческое? Да вам нет еще и шестидесяти! — Мартин провел широкой ладонью вниз по косяку, затем увидел на полу булавку и подобрал ее.