Негромко стучу в спальню Стаса. Он сам открывает дверь. На нём только домашние брюки. Судя по влажным волосам и блестящим на груди капелькам воды тоже недавно вышел из душа. Протягиваю ему флакончик с мазью:

— Не знала, есть ли у вас второй. Решила отнести.

— Леон сказал? — удивляется Горыныч.

— Нет. Он уснул, — признаюсь я.

— Заходи, — мужчина широко распахивает дверь. Когда я пытаюсь её за собой закрыть, поднимает руку, показывая, что не стоит этого делать. — Оставь открытой. Если Леон проснётся, то ему не понравится, что мы остались вдвоём за закрытыми дверями.

— Я не подумала. Тогда мне лучше вернуться в спальню. Как-нибудь сами намажетесь.

— Если попрошу помочь тебя, будет тошнить? — по его взгляду и голосу понимаю, что не издевается. Уточняет, зная мою реакцию.

— Нет. Наверное, нет.

Пока повторяю уже знакомую процедуру, отмечаю, что у Леона на лице повреждений больше, чем у Стаса. Завтра выходные, но за два дня они не заживут.

— Спасибо, — неожиданно благодарит Стас.

— Это вам спасибо, — качаю головой я. — Я не ожидала, что вы заступитесь за меня. Там, внизу.

— Он любит тебя, — произносит мужчина. — Только его любовь ужаснее ненависти. Ты в этом не виновата.

— За что меня любить? — удивляюсь я.

— Наверное за то, за что ты любишь его, — жмёт плечами Горыныч. — Если Леон будет тебя обижать, сразу говори мне об этом. Не стесняйся.

Я согласно киваю головой. На прикроватном столике лежит толстая книга сказок. Раскрытая в самом конце.

— Вы столько прочитали? — невольно вырывается у меня.

Он садится на кровать и кивает.

— В прошлый раз ты очень интересно рассказывала. Мне понравилось, решил почитать. Интересно же почему ты зовёшь меня Горынычем.

Я невольно краснею, но Стас смеётся.

— В детстве, Лиза, нам не читали сказок. Леон ещё в школе учился, а меня учили только воевать. Наше поколение уже выросло с «Калашниковым» в руках. Мы засыпали и просыпались под звук вертушек и бомбёжек. Мы не играли на улице, а запоминали, где лежат мины. Мы привыкли, что война — часть нашей жизни. Но меня растила мать, единственная жена у отца, растила, окружая своей любовью. Она, как и отец, была врачом. Они вместе учились в Москве во времена Советского Союза. Поехала следом за ним. Многие ехали, но почти все возвращались назад не выдержав местного колорита. Мама терпела. У пуштунов очень сильны родственные связи. В их среде запрещаются браки с другими народностями. Что же тут говорить о женщинах с другой страны. Но отец тоже сильно её любил. Не брал вторую и последующих жён. А Хайдара растили три жены его отца. Я в какой-то сказке видел выражение, что у семи нянек дитя без глазу. Точнее не скажешь. Он не знал любви, Лиза. Теперь и сам не знает, что это такое — любить.

Я сижу в мягком кресле, удобно прижав к животу коленки. Мужчина достаёт плед и укрывает меня. Не прогоняет. И я не спешу уходить. Знаю, что мне не уснуть. Рассказываю:

— Мне тоже сказки никто не рассказывал. У мамы не было времени. Она часто брала на дом работу. Её родители рано умерли, когда я была совсем маленькой, почти друг за другом. Не помню их. А зарплата швеи всегда была небольшой. Тем более, что мама работала на загибающемся государственном предприятии. Многие уходили в коммерцию, в открывающиеся частные ателье, а мама боялась. Вдруг что-то пойдёт не так, и она останется без работы. А дом, где мы жили тоже постоянно требовал вложений. То окно сгниёт, то фундамент начнёт сыпаться, то ветер кусок шифера сорвёт, то пролёт забора развалится. Приходилось нанимать чужих мужей и платить деньги: и за работу, и за новые материалы. Поэтому, едва научившись читать, стала «проглатывать» все книги со сказками, что были в нашей школьной библиотеке.

— И кем ты себя представляла? — смеётся Стас. — Наверное, любой девочке больше всего нравится какая-нибудь сказка?

Я задумываюсь.

— Наверное. Но вы…

— Ты, говори мне — ты. Я же не твой начальник, — перебивает он.

— Но ты правильно не так давно сказал: мне не только нормального стула, должности и мужа не хватило, но и сказки тоже. Ни в одну из них я не вписываюсь.

Стас поднимает тяжеленный сборник на тысячу страниц.

— Ни в одну из них? — с сомнением повторяет мои слова.

— Я не Красная Шапочка, не Золушка. Принц меня не ищет, мачехи и сводных сестёр нет. Не красавица, поэтому сказка про «Красавицу и Чудовище» тоже мимо. В «Аленьком цветочке» — любящий отец. Его у меня не было. Да и я самая старшая, а не младшая — любимая. Василисы Прекрасные и подобные ей, тоже не про меня. Может, про Колобка больше всего подходит? Качусь, качусь, и в конце меня кто-нибудь тоже обязательно съест, — задумываюсь я.

— Кажется, я ещё такую не читал, — смотрит в оглавление. — Есть. В самом начале. Я пропустил, сразу про принцесс начал. Сейчас почитаем. Хочешь?

— Конечно, читай вслух.

Я меняю положение тела, удобнее заворачиваясь в плед. Стас хорошо читает: не громко, но разборчиво. Не торопится, с интонацией, но не переигрывая. Когда сказка заканчивается, я не успеваю спрятать зевок.

— Прикольно, — о чём-то задумывается мужчина.

— Ты про что? — ещё один зевок.

— Колобок от всех убегал: волк, заяц, медведь. А в итоге его съела лиса, женщина, — смеётся шеф по безопасности.

— Никогда не думала об этом, — хихикаю я. — Почитай ещё что-нибудь?

— Лучше я почитаю, — раздаётся от дверей голос Леона. Мужчина стягивает с меня плед и поднимает на руки, поправив разошедшиеся полы халата. Я вижу, что он не злится. — Тебе до колобка щёки и бока ещё не одно десятилетие отращивать.

Я не спорю, прижимаясь к его груди. В спальне он сажает меня на кровать, снимает халат. Туфельки остались в комнате Стаса. Ничего, у меня есть ещё. Леон выключает ночник и тоже ложится, поворачиваясь лицом в мою сторону:

— Катись сюда, колобок. Ко мне передом, к лесу задом.

— Это уже не из колобка. Так Баба Яга своей избушке говорила, — возражаю я.

В темноте мужчина находит мои губы своими губами и надолго закрывает мне рот. Поцелуй получается глубоким, но нежным и неторопливым. Я не возражаю.

После завтрака едем в мою квартиру. Готовить её к заселению квартирантов. Бесов мне там совершенно не нужен, но отпускать меня одну он не хочет. Стас остаётся в машине, пара охранников сторожат лестницу.

Уборки не много. Смахнуть пыль и протереть пол. Никакой еды в квартире нет, холодильник отключён. Остаётся забрать лишь оставшуюся одежду.

— Выбрось в мусор, — советует Леон, сидя на старой тахте. — Ну куда ты это будешь надевать?

— Никуда. Пусть в шкафу в гостевой спальне лежит. Ей же пока никто не пользуется. Когда буду себе новое жильё искать, заберу с собой.

— Не будешь, — качает он головой.

— Что не буду?

— Жильё искать, — терпеливо повторяет мужчина. — Ладно, в шкафу, в гостевой спальне, какой-то хлам ещё лежит, всего два пакета добавится. Позже выбросим. Лучше про личные вещи подумай. Может, сборник любимых сказок где-то в шуфляде завалялся?

— Есть, конечно, фотоальбомы, но они в доме остались. Здесь ничего такого нет. Только…

Я беру в руки единственную фотографию отца.

— Можно её взять? Как представится возможность, отвезу в дом родителей. Если здесь оставить, скорее всего выбросят, — смотрю прямо на мужчину.

— Бери. И в дом отвозить необязательно. Положишь где-нибудь у меня в домашнем кабинете. Сможешь смотреть, когда захочешь.

— Спасибо.

У самых дверей невольно притормаживаю. Останавливаюсь и прислушиваюсь к себе. Вернусь ли я сюда? И как скоро это произойдёт? Невольно думаю о том, что за те деньги, что Леон дал маме, можно было и не торопиться со сдачей квартиры. Но, конечно же, просить об этом отчима я не буду.

— Лиза, всё в порядке?

Ушедший вперёд мужчина возвращается и протягивает мне руку. Я вкладываю свои пальцы в его широкую ладонь.