— При остановке двигателей вы отключили подачу электроэнергии? — спрашиваю я, ни к кому конкретно не обращаясь.

Никто не отвечает.

— Эй? Что со светом-то происходит?

К моему удивлению, на этот раз отзывается Макс. По-видимому, он мониторит каналы связи на «Аресе».

— Ответ отрицательный. — Даже беруши не способны скрыть его мрачный тон. — Это не из-за нас.

Во мне вспыхивает надежда, возмутительно яркая. Нис раньше отключал освещение, чтобы экономить энергию для двигателей. Может, он по-прежнему так и делает, даже с включенной климатической установкой. Думаю, это вполне в стиле Ниса.

Или… было в стиле. Все изменения, в том числе и курса «Авроры», могли быть произведены еще месяцы назад. Так что о спасении моей команды ничего не говорит. Несомненно лишь то, что в определенный момент они были живы — что мне и без того было известно.

Надежда угасает. Но я делаю глубокий вздох, полная решимости двигаться дальше.

Направляюсь к шлюзовой камере, возле которой уже собрались остальные. На нас одинаковые скафандры военного назначения, изготовленные из темных материалов, однако безопасники теперь так и щетинятся вооружением, прилаженным где только можно. И, похоже, в черных сумках, закрепленных ремнями у некоторых на спинах, тоже отнюдь не запасы провизии.

И это очень плохая затея.

Едва лишь эта мысль приходит мне в голову, как краем глаза я замечаю какое-то движение. Неловко поворачиваюсь в ту сторону, всецело ожидая увидеть ошивающегося поблизости Рида Дэрроу.

Вместо этого рядом парит мама, ее раскрытый в беззвучном крике рот буквально в паре десятков сантиметров от моего лица. Она в точности из моего последнего сохранившегося воспоминания о ней: запекшаяся кровь в складках рта, глубоко запавшие помутневшие и посеревшие глаза, уже обвисающая от разложения кожа на скулах и лбу.

Я отшатываюсь и налетаю на кого-то, немедленно запуская цепную реакцию приглушенных ругательств.

Когда же восстанавливаю равновесие и поднимаю взгляд, мамы уже нет.

— Да что с тобой такое? — бросает кто-то в сердцах, пока я без особого изящества — в скафандре иначе никак — верчусь по сторонам, высматривая маму. Именно в грузовом отсеке и практически в этом же самом месте я и увидела ее в прошлый раз, впервые за многие годы. И в прошлый раз я потеряла здесь половину своей команды — если моим воспоминаниям можно доверять — и приличную часть рассудка.

Наконец-то догнавший нас Рид настороженно наблюдает за мной.

Увидеть мать раз… Это можно объяснить страхом, проекцией встревоженного сознания. Быть может, даже затертым до дыр защитным механизмом, давным-давно возникшим в еще несформировавшемся мозге.

Но дважды… Дважды — это уже скорее предупреждение.

Шлюз грузового отсека «Авроры» достаточно просторный для прохода отделения за раз. Диас заставляет меня дожидаться со своими подчиненными — наша очередь только после команды Монтгомери. Отделение Шина тем временем занято изучением оборудования «Верукса» — той самой поставки для колонии Мира. Полагаю, с целью эвакуации все еще годной и не совсем устаревшей техники.

Из-за решения Диас моя пытка растягивается еще минут на пятнадцать, при этом возбуждение во мне нарастает с каждой секундой, и в конце концов я ощущаю, как от нервной дрожи начинают постукивать зубы.

Наконец, я оказываюсь по другую сторону шлюза, в коридоре. Вид в точности отвечает моим воспоминаниям с первого посещения, что вызывает одновременно облегчение и разочарование. Все те же баррикады из мебели, блокирующие двери в каюты и удерживающие людей внутри.

Я морщусь, представив себе вонь разложения, не ощущаемую в шлеме благодаря автономному воздухоснабжению.

— Там трупы, — говорю я Диас. — В каютах. Это уровень экипажа и обслуживающего персонала.

Однако все внимание женщины сосредоточено на вверенном ей отделении. Она лишь резко дергает головой, что в шлеме едва заметно.

— Мертвые никуда не денутся. Сейчас наша задача — осмотр корабля.

С целью обнаружения причины катастрофы. И спасшихся. Впрочем, как раз этого Диас не озвучивает, и мне стоит определенных усилий, чтобы не потребовать от нее объяснений.

Продвижение по коридору возглавляет отделение Монгомери, и меня так и подмывает растолкать безопасников и устремиться вверх на Платиновый уровень. Если кто-то выжил, после моего бегства они наверняка снова загерметизируются именно там, верно? Для спасения это представляется самым логичным решением. И если заслонки окажутся опущенными, останется и шанс, что за ними есть кто-то живой.

Но если они подняты…

Вдруг один из подчиненных Монтгомери впереди резко дергается вправо, и фонарь на его оружии ярко освещает темнеющий дверной проем. Но там пусто, дверь плотно закрыта.

Спустя мгновение я различаю, как мужчина пожимает плечами.

— …Показалось… что-то увидел, — долетают до меня обрывки его оправдания.

Можно, конечно же, списать на нервы.

Но я-то знаю.

Начинается.

На первом широком перекрестке коридора, где и располагается лестница, отделение Монтгомери внезапно сворачивает налево.

— Эй, стойте! — кричу я. — Нам лучше держаться вместе!

Невесть откуда возникающие люди будут только усугублять неразбериху. За оставшееся в грузовом трюме отделение Шина особо можно не переживать, но вот если безопасники разбредутся по пассажирским палубам — все на нервах, начинающие видеть призраков и при этом вооруженные до зубов, — вероятность появления жертв только возрастет.

Однако Монтгомери с подчиненными не выказывают ни малейших признаков, что услышали меня — хотя, скорее всего, им попросту наплевать на мое мнение. Группа уверенно двигается в конец поперечного коридора.

Я смотрю на Диас, с остальными сотрудниками службы безопасности нетерпеливо поджидающую меня подле основания лестницы.

— Ковалик, это большой корабль. Идем!

Бросаю тревожный взгляд вслед удаляющейся группе Монтгомери. Что, черт побери, они надеются там найти? Тем не менее прямо наверху атриум и Платиновый уровень, и мне действительно нужно идти дальше.

Когда мы поднимаемся на следующий уровень пассажирских кают, в груди становится еще теснее. Снова обстановка выглядит так, как я и помню. Включая и кровавую надпись на стене:

Перед посланием на секунду замирает даже Диас.

В самом конце коридора один из ее подчиненных резко останавливается.

— Слышите? — доносится до меня его искаженный голос. — Кто-то ноет. Вроде как маленький ребенок. — По стенам мечется луч фонаря на оружии безопасника, пока тот вертится по сторонам, пытаясь выявить источник звука. — «…тишь кругом, снег кругом…» — безбожно фальшивя, затягивает мужчина рождественскую песенку.

Рид рядом переминается с ноги на ногу.

— Кажется… Кажется, я тоже слышу.

Вот черт. Самовнушение? А может, эта хрень становится сильнее.

— Это не настоящее! — поспешно вмешиваюсь я. — Никто здесь не поет!

Тем не менее, когда луч услышавшего пение безопасника скользит по лестнице впереди, я мельком замечаю белую ткань в синий цветочек и маленькие голые ступни.

У меня перехватывает дыхание. Бекка жизнерадостно машет ручкой, зовя играть, а ее хихиканье я слышу столь ясно, будто она стоит прямо передо мной — нет, столь ясно, будто она находится прямо в моем гребаном скафандре.

Галлюцинация, приведение, воспоминание? Эта игра достала меня до чертиков — а ведь это еще только начало. И если мне уже трудно продираться через эту искаженную реальность, согласно опыту, слетать с катушек вот-вот начнут и все остальные.

— Нужно поторапливаться, нахрен, — мрачно констатирую я.

— Приказы здесь отдаю я, Ковалик, — огрызается Диас, однако отрывисто мотает головой отделению. — Пошли-пошли!

Мы уже куда живее поднимаемся по лестнице и без промедления минуем сначала уровень с жутким театром, а затем с пустующим рестораном с выбитой дверью. Однако когда Диас энергично ведет группу к темнеющему атриуму, я останавливаюсь на секунду, чтобы взять себя в руки.