И от этого образа меня пробирает такая тоска, что стремление к ничто меркнет.

Не хочу, чтобы в самом конце он оставался один. И сама тоже не хочу оставаться одна.

Но есть и еще кое-что.

В такой близости от смерти, когда больше ничего не осталось, притворяться просто глупо.

Я хочу быть рядом с ним. Как и хотела всегда, пускай даже и не желала признаваться себе в этом. Хочу держать его за руку, когда воздух вокруг нас охватит пламенем. Держать за руку мужчину, который считал меня чего-то стоящей, хотя это было и не так.

— Я иду, — произношу я, даже если Кейн и не слышит меня.

Я подтягиваюсь по тросу и, перебирая руками, начинаю медленно и осторожно продвигаться к ЛИНА. К Кейну.

Еще даже не преодолеваю и половины пути, как вдруг в скафандре снова раздается тревога.

— Остается три процента запасов кислорода, — воркует женский голос. — При текущем расходе хватит на две минуты.

Я ускоряю темп, насколько только получается без риска выпустить трос из рук.

Вот только мне уже видно, что до ЛИНА слишком далеко. Трос вытянут полностью, на все пятьдесят метров.

— Я не успею, — выдавливаю я немеющими губами. Голова идет кругом, перед глазами все плывет.

— Два процента, — сообщает скафандр.

После всего пережитого, в самом конце я терплю поражение. Умру в одиночестве в космосе, едва лишь успев осознать, что это совсем не то, чего мне на самом деле хочется. Смерть, одиночество, космос — все не то.

— Черт. — Я часто моргаю, чтобы разогнать наворачивающиеся слезы. В невесомости плакать нельзя. Слезы не будут капать. Затуманят взор. Или утопят меня.

Я упрямо продолжаю двигаться вперед. Но руки уже не слушаются, каждое движение нескладнее и медленнее предыдущего.

И тут трос дергается в моих руках, подобно пробуждающейся из спячки змее, и затем стремительно скользит в онемевших пальцах вперед — как та же самая змея, вырывающаяся на свободу.

Моему заторможенному разуму требуется несколько секунд, чтобы сообразить, что же происходит.

Лебедка. Она наматывает трос, тянет его — и, естественно, меня — к ЛИНА гораздо быстрее, нежели было бы в моих силах при каких угодно обстоятельствах.

И этому имеется одно-единственное объяснение: Кейн.

Он пришел в себя. По крайней мере, настолько, чтобы заметить выпущенный страховочный трос, чего быть не должно.

Из последних сил сжимаю непослушные руки. Сердце готово выпрыгнуть из груди, а трос мчит меня вперед, все приближая к кораблю.

— Один процент, — уведомляет женский голос, в то время как ЛИНА неумолимо увеличивается передо мной. — Ситуация критическая.

Из-за дурноты не могу завопить в ответ: «Блин, да неужели?»

Первыми с ЛИНА сталкиваются мои ноги. Я больше чувствую это, чем вижу. Поле зрения сужается и сужается, стягивается в точку, уступая тьме.

На ощупь добираюсь до заслонки шлюза и обнаруживаю, что она уже открыта в ожидании моего прибытия.

Вваливаюсь в тамбур. Женский голос даже не удосуживается оглашать мне дальнейшие предупреждения, вместо него в шлеме звучит непрерывный сигнал тревоги, до жути напоминающий писк кардиомонитора при остановке сердца.

Шум закрывающегося шлюза доносится словно бы издалека. Перед снятием шлема необходимо дождаться наддува в камеру, вот только я не могу… не могу дышать.

Обессилевшей рукой нащупываю замок шлема.

Мое внимание привлекает приглушенный стук, как будто молотят кулаком по массивной стенке.

— Нет!

Кейн.

Кричит мне. Колотит по заслонке шлюза изнутри ЛИНА.

Мне нужно поднять голову и увидеть его. В последний раз, чтобы…

— Не шевелись. Просто расслабься.

Я парю, не осознавая, что нахожусь в сознании, пока не слышу этих слов.

И вот теперь я ощущаю стук в висках, боль по всему телу и беспощадную в своей твердости поверхность под спиной.

Легкие отчаянно требуют наполнения, и я втягиваю воздух — только чтобы весь его растерять в приступе кашля, от которого череп готов взорваться.

Поворачиваю голову набок и смутно ощущаю, что под ней у меня что-то помягче пола.

— Клэр, — произносит Кейн и осторожно гладит меня по волосам. — Ты слышишь меня?

С усилием открываю глаза. Из-за слепящей яркости мне приходится сразу же закрыть их, но я успеваю узнать тамбур шлюза ЛИНА.

У меня получилось. Точнее, у Кейна получилось.

— Не торопись, — говорит он.

Вот только торопиться как раз и нужно. У нас просто нет времени.

Я снова продираю глаза, позволяя им увлажниться, пока не привыкнут к яркому свету. Который ярким оказывается лишь по сравнению с предсмертным мраком.

Наконец, мне удается поднять взгляд.

Кейн сидит, прислонившись к стене. Все такой же истощенный и грязный, каким я его и помню. Вот только в глазах у него появилась искра рассудка и осмысленности, напрочь отсутствовавшая прежде.

Позади мужчины створка распахнута в коридор. Моя голова лежит у него на коленях, шлем валяется на боку.

— Что, черт возьми, произошло? — бормочет он. Даже не знаю, обращаясь ко мне или к самому себе. — Прости, что так долго возился, чтобы вызволить тебя. Я не понимал, что тебе требуется помощь. И даже не был уверен, что это ты болтаешься на тросе. Все пытался… разобраться. Я как будто только проснулся. Вроде бы нахожусь на ЛИНА, но в памяти совсем другое…

Голос у него озадаченный, потерянный.

Мне хочется спросить Кейна, что же в его памяти, вот только ему больше пойдет на пользу, если он сможет избавиться хотя бы от части своих воспоминаний.

— Когда я увидел, как ты карабкаешься по тросу, мне стало понятно, что ты стремишься попасть на ЛИНА, и я тогда включил лебедку, но…

Я отталкиваюсь от пола рукой и усаживаюсь. В голове стучит так, что хочется умереть. Но, по крайней мере, я хотя бы способна держаться прямо.

— Эй-эй, потише! — предостерегающе вскрикивает Кейн. — В твоем состоянии…

Мотаю головой, и тут же раскаиваюсь в этом из-за накатившей дурноты.

— «Аврора» вот-вот взорвется. Заложены заряды. С таймером.

У него округляются глаза.

— Маршевый двигатель ЛИНА в рабочем режиме, но управления нет. — Мужчина задумывается. — А у нас… Нет, мы его разобрали. Это я помню. — Он начинает восстанавливать цепь событий.

Мне ненавистна мысль, что у него вот-вот оживут в памяти моменты, о которых я только и мечтаю, чтобы они никогда не происходили. Впрочем, для этого ему просто-напросто может не хватить времени.

— Это я знаю. А маневровые двигатели у нас действуют? — Насколько мне известно, с ними-то все должно быть в порядке.

Кейн хмурится.

— Да.

— Я понимаю, что далеко мы на них не уйдем, но…

Сомнение на его лице сменяется решительностью.

— Днище ЛИНА прочнее всего остального корпуса. Если удастся развернуться низом к «Авроре», будет дополнительная защита от взрыва.

Я киваю, и Кейн вскакивает и устремляется на мостик.

Медленно следую за ним. На камбузе, однако, ненадолго задерживаюсь, чтобы окинуть взглядом нашу скорбную коллекцию артефактов с лайнера. Две скульптуры Траторелли, «Скорость» и «Грация», и аварийный буй, вытащенный из космоса по настоянию Ниса, которого поддержали и остальные.

Все было напрасно. Абсолютно все. Пускай Макс и погиб, а прибор совсем скоро сгорит, это нисколько не помешает «Веруксу» вести бизнес — или продолжать вести — в точности так же, как они делали это на протяжении многих лет — пережевывая и выплевывая человеческие жизни.

Кейн уже пристегнулся в пилотском кресле. Весьма вероятно, что эти ремни безопасности используются впервые, поскольку сам-то Воллер предпочитал, чтобы они болтались над полом. Я вспоминаю, как он разворачивался в этом самом кресле и отпускал какое-нибудь замечание на грани оскорбительного, при этом ухмыляясь, подзадоривая нас огрызнуться в ответ, и сердце мое обливается кровью.

В подобном настроении я едва ли не ожидаю голоса Ниса по внутренней связи, с лекцией, например, о воспламеняемости лака на панелях из настоящего дерева на Платиновом уровне «Авроры». Кресло Лурдес тоже ощущается мучительно пустым. Ее наушники так и лежат на пульте связи, где она их и оставила. Как будто всего лишь отлучилась заварить чай и в любую секунду может вернуться. О боже, как бы мне хотелось, чтобы именно так и было…