Надо же было, конечно, столько понаписать о себе любимых: книга мало того, что толстая, так ещё и с мельчайшим шрифтом — будто бисер рассматриваешь, а не буквы. Ещё и этот свет. Для атмосферы он, несомненно, хорош, но для чтения — слабоват.
Меня хватило на целую страницу — эдакое введение, где Вейзен расхваливается всеми самыми красивыми эпитетами. Я и не знала, что к слову «великолепный» можно подобрать столько синонимом. И где эта книга была, когда я писала дипломы? Она выступила бы прекрасным пособием по наполнению текста водой. Теперь и неудивительно, откуда такой объем. Хорошего редактора создателям этого талмуда явно не хватило.
Спустя страницу у меня разболелись глаза (а ещё закончилось вино), и я всего на секунду зажмурилась, чтобы они немного отдохнули. Фатальная ошибка, которую я много раз совершала, когда была студенткой.
Не помешал свет, а дождь так и вовсе лишь сыграл на пользу. Очень уж умиротворяюще шумел.
Я провалилась в сон, как в открытый канализационный люк, внезапно оказавшийся под ногами. Даже осмыслить ничего не успела. Очнулась на мгновение, когда чьи-то заботливые руки забрали у меня невероятно увлекательную энциклопедию по империи, но не нашла в себе силы ничего сказать.
Проснулась я радостная, даже несмотря на разболевшуюся шею. В комнате посветлело: значит, уже рассвет.
Вот же… исследовательница. Напридумывала всякого, а сама уснула без всякого стеснения. Ещё и на кресле. Ещё и у коллеги. Впрочем, ругать себя по-настоящему все равно не получается: очень уж радостное получилось пробуждение. А почему — кто бы знал?
Пусть этот кто-то заодно сообщит мне, чем занимается Гетбер.
Хотя я и сама догадываюсь: тоже дрыхнет. Иначе давно бы меня разбудил.
Но тишина в квартире такая, будто я осталась в ней совершенно одна. Даже дыхания не слышно.
Я покинула кабинет и нагло заглянула в спальню. Пусто… И кровать идеально заправлена, ни единой складки, будто к ней никто даже не прикасался.
Гетбер нашёлся на кухне сидящим за столом прямо над знакомым мне талмудом. Правая рука стоит на локте и придерживает голову Гетбера. Впрочем, понять, спал он или нет, я так и не смогла — стоило мне шагнуть в кухню, как Гетбер встрепенулся и посмотрел на меня.
— Читаете? — поинтересовалась я.
— И тебе доброе утро. Говорил же — чтение утомительное.
В том, что дождь закончился, и сомневаться не стоило. Клочок неба, свободный от штор, радовал глаза таким пронзительным розовым, что хотелось раз и навсегда обернуться птицей, лишь бы посвящать ему баллады.
— Почему вы не в кровати?
— Ты тоже была не в кровати. Невежливо располагаться со всеми удобствами, когда гостья скрючилась на тесном кресле.
Я только сейчас заметила, что почти до самого локтя закатались рукава моей распашонки. Распрямила их, а заодно и волосы протянула через пальцы в попытке исправить ситуацию — обычно по утрам на голове у меня творится нечто невнятное.
— Спасибо за заботу, но разместилась я вполне нормально. — И без отлогательств перешла к делу: — Так, ну, раз мы уже вдвоем бодрствуем, то что там насчет крыши?
Гетбер прихорашиваться не стал. Потёр глаза и посмотрел на меня вновь, в этот раз более осмысленно:
— Я-то понадеялся, что ты позабудешь об этой идее… Ну, раз бодрствуем, то хорошо. Дай только прийти в себя.
И не сказал ни слова против.
За ночь моя одежда почти полностью успела высохнуть. А то, что манжеты и воротник платья влажноваты, так это ничего страшного — дополнительный заряд бодрости. В ужасной измятости тоже не вижу никакой проблемы — она своей небрежностью лишь придает шарм. Да и кто меня будет на крыше рассматривать? А Гетбер за одни-единственные сутки уже всякой успел рассмотреть.
Позабыв о завтраке, мы уже минут через десять покинули квартиру. Гетбер даже переодеваться не стал. Узкая лестница с витиеватыми коваными перилами привела нас на самый последний этаж, четвертый, да там и оставила любоваться закрытой на замок дверью.
— А нельзя ли её взломать? — полюбопытствовала я.
— Я не узнаю тебя, Варя…
— Просто я спешу… Если вам жалко собственных магических единиц, можете воспользоваться камнем.
— Справлюсь пока без твоего камня.
Замок заскрежетал, будто Гетбер прокрутил в нём невидимый ключ. А потом аккуратненько щелкнул и повис безвольной тряпицей.
— Выглядит так, будто это совсем легко, — сказала не без восхищения. — И многие так могут? Что-то мне подсказывает, что немногие.
— Немногие, — согласился Гетбер, — и лучше о таких умениях никому не рассказывать. Но спасибо.
Он потянул дверь на себя, и та со скрипом распахнулась. Впереди нас ждала лестница в два раза более узкая и сильно запыленная. Гетбер пошел первым. Поднявшись на две ступени, он галантно предложил мне руку и совсем не галантно поинтересовался:
— Ты решила, что мы планируем наколдовывать?
— Это вы должны были придумать.
Но руку все-таки приняла. От внимания Гетбера это не ускользнуло, он пробормотал:
— Итак, одно из двух уже у меня. — И уже громче добавил: — Я думал, но критерии у тебя слишком уж строгие. Единственная относительно безопасная вещь, которая пришла мне на ум — нечто вроде праздничных вспышек. Подкрашенная магия, которая взмывает в небо и искрами оседает на землю. По сути, самая бесполезная трата магических единиц, какую только можно придумать. Выхлоп нулевой. Но красиво.
— Фейерверк? — уточнила я.
Гетбер толкнул люк, открыв над головой квадратное оконце к небу. Вылез наружу и подтянул меня наверх.
Ну какая же красота! Всё розовое, будто обильно подкрашенное румянами. Дома, крыши, трубы, дороги, машины, волосы Гетбера и щеки, мои собственные ладони.
— Если твой перевод работает правильно, то ты говоришь о материальных штуковинах, нашинкованных порохом и смесью химических веществ. Им я вообще не доверяю, — нахмурился Гетбер, — не успеешь отбежать, располовинит… А это — его магический аналог, где не надо ничего поджигать и взрывать.
— Ну вот и отлично! — обрадовалась я. — Как раз то, что нужно. Лучше, наверное, и придумать было нельзя.
— Да? — удивился Гетбер. Не думал, наверное, что я начну его нахваливать. Я и сама этим утром не особо думаю… — У тебя день рождения? Или сегодня какой-то праздник?
— Ну… — И ляпнула первое, что пришло на ум: — Не сегодня, но уже вчера. В театре была премьера спектакля «Лезвие, устланное лепестками». Там ещё афиша такая…
— Оттолайн Гилен в главной роли, знаю. — Голос Гетбера стал холоднее на двадцать градусов. — И как тебе спектакль?
Что ему так не понравилось? Как он вообще так быстро догадался, что я на этой премьере была? Не мог же всего лишь за секунду вспомнить о Вилсоне — он ведь нас видел — и понять, кто именно водит меня по театрам. Или мог?
— Как я могу судить? — И следом перевела тему: — А день рождения у меня уже прошёл. Я зимой родилась. В середине зимы. А вы?
— Я тоже зимой. Ближе к концу.
***
Крыша оказалась тесной: эпичное сражение не развернешь и даже не разгонишься толком, чтобы поднабрать ускорение для последующего полёта… Расчищенный пятачок в центре и куча хлама, раскиданного по всем углам, как будто владелец этого дома перепутал этаж и воспользовался крышей вместо чердака. Я различила поломанные стулья и шкафы, лишенные дверок. Впрочем, даже они в этом чудесном розовом свете не были лишены очарования.
— Знаете что… — начала я.
— Боюсь представить.
— Не перебивайте, пожалуйста. Значит, так. Давайте мы не будем ничего упрощать и менять время. Остановимся на том, что уменьшим количество магических единиц, которые вступят в реакцию… в заклинание, я имела в виду. Ну, скажем, в десять раз, чтобы побыстрее истощить камень, если он, конечно, собирается истощаться.
— Угу. И сколько залпов мне нужно сделать?
— Через сколько станет понятно, что он истощается? И ещё — как это понять… По уменьшению интенсивности свечения ли, или по его продолжительности? Хорошо, не будем гадать. Давайте начнем, а там узнаем. Сколько нужно, я не знаю. Может, пять. Или достаточно трёх.
