Любой, кто пытался пробудить общественное мнение в годы фашистской агрессии, начиная с 1933 года, знает, какими были последствия этой пропаганды ненависти. «Зверства» стали рассматриваться в качестве синонима к слову «ложь». Истории о немецких концентрационных лагерях были историями о зверствах, следовательно, они являлись ложью – так рассуждал британский обыватель. Левые, которые пытались заставить общественность увидеть, что фашизм – это зло, были вынуждены бороться против плодов своей собственной пропагандистской деятельности последних пятнадцати лет.

Вот почему (хотя я не стал бы спасать таких отвратительных существ, как Пюшё, даже если бы у меня была такая возможность) я не испытываю радости, когда узнаю о судебных процессах над «военными преступниками» (особенно над мелкими персонами) и когда свидетелям разрешается произносить на этих процессах подстрекательские политические речи. Еще меньше радости я испытываю от того, что левые ассоциируют себя с планами раздела Германии, миллионы немцев сгоняются в бригады для принудительного труда и принимаются решения о репарациях, по сравнению с которыми версальские репарации выглядят платой за проезд в общественном транспорте. Все эти мстительные фантазии, подобные тем, что обсасывались в 1914–1918 годах, просто-напросто затруднят проведение реалистичной послевоенной политики. Тот, кто сейчас думает о том, как бы «заставить Германию заплатить», в 1950 году, скорее всего, обнаружит, что он восхваляет Гитлера. Важны результаты, и один из результатов, которых мы хотим от этой войны, – это быть совершенно уверенными в том, что Германия больше не развяжет войну. Я не знаю, чем это лучше всего достичь, безжалостностью или великодушием, но я уверен, что нам будет сложнее добиться поставленной цели как тем, так и другим методом, если только мы поддадимся чувству ненависти.

‹Неизбирательные бомбардировки›[28]

В брошюре Веры Бриттен[29]«Семя хаоса» (Seed of Chaos) содержится резкая критика неизбирательных бомбардировок (или «бомбардировок с задачей полного уничтожения цели»). «В ходе налетов Королевских ВВС, – пишет она, – тысячи беспомощных и невинных людей в Германии, Италии и оккупированных немцами городах гибнут в мучениях и получают ранения, сравнимые с увечьями в результате жестоких пыток Средневековья». Такого же мнения придерживаются известные противники бомбардировок, такие как генерал Франко и генерал-майор Фуллер[30]. Мисс Бриттен, однако, не относится к числу пацифистов. Она желает, чтобы мы выиграли войну. Она просто настаивает на том, чтобы мы придерживались «законных» методов ведения войны и отказались от бомбардировок гражданского населения, которые, как она опасается, способны очернить нашу репутацию в глазах потомков. Ее брошюра выпущена Комитетом по ограничению бомбардировок, который опубликовал и другие пропагандистские материалы с аналогичными названиями.

Сейчас каждый здравомыслящий человек не может относиться к бомбардировкам (как и к любой другой военной операции) иначе как с отвращением. С другой стороны, ни одному добропорядочному человеку нет никакого дела до мнения потомков. Кроме того, есть что-то весьма неприличное в том, чтобы воспринимать войну как инструмент достижения тех или иных целей и в то же время стремиться избежать ответственности за чрезмерно жесткие методы ее ведения. Пацифизм можно считать вполне обоснованной жизненной позицией при условии, что вы в полной мере осознаете все последствия. Однако любые разговоры об «ограничении» или «гуманизации» войны – это чистой воды вздор, который можно нести, понимая, что обычный человек никогда не утруждает себя тем, чтобы вдуматься в смысл пропагандистских лозунгов.

В нашем случае пропагандистскими лозунгами являются выражения «убийство гражданских лиц», «массовое убийство женщин и детей», «уничтожение нашего культурного наследия». По умолчанию предполагается, что все выше перечисленные бедствия гораздо чаще становятся результатом воздушных бомбардировок, чем наземных военных действий.

Если постараться вникнуть в эту проблему, то в голову невольно приходит вопрос: «Почему же умерщвлять мирных жителей нельзя, а солдат можно?» Вне всякого сомнения, нельзя убивать детей, если только можно каким-либо образом соблюсти это правило, однако после ознакомления с пропагандистскими брошюрами [Комитета по ограничению бомбардировок] складывается впечатление, что каждая бомба непременно падает на школу или детский дом. На самом деле в результате бомбардировок гибнут представители разных слоев населения. И эти результаты вряд ли свидетельствуют о репрезентативной выборке бомбардировок, поскольку дети и будущие матери обычно эвакуируются первыми, а многие молодые люди находятся на фронте. Скорее всего, непропорционально большое число жертв от бомбардировок должно приходиться на людей среднего возраста. (На сегодняшний день от немецких бомб в Великобритании погибло от шести до семи тысяч детей. Я полагаю, это меньше, чем число погибших в дорожно-транспортных происшествиях за тот же период.) С другой стороны, в результате «общепринятой» войны (или «войны по правилам») гибнут наиболее здоровые и храбрые молодые парни. Каждый раз, когда немецкая подводная лодка идет ко дну, около пятидесяти физически и психически здоровых молодых людей прекрасного телосложения задыхаются в мучениях. И все же те, кто бурно возмущается при одной только фразе «бомбардировки гражданского населения», будут с нескрываемым удовлетворением скандировать: «Мы выигрываем битву за Атлантику!» Одним небесам известно, сколько людей уже погибло и еще будет убито в результате нашего блицкрига в Германии и оккупированных немцами странах, но можете быть уверены, что это совершенно несравнимо с масштабом потерь на Восточном фронте в России.

На данном этапе истории войн избежать невозможно, а раз так, то, как мне представляется, нет ничего катастрофичного в том, что в ходе вооруженных конфликтов будет погибать кто-то, кроме молодых парней. В 1937 году я писал: «Иногда меня утешает мысль о том, что применение авиации на войне изменило условия ее ведения. Теперь, когда начнется следующий большой конфликт, мы станем свидетелями беспрецедентного зрелища, и ура-патриоты наконец-то уймутся». Пока нам еще не довелось удостовериться в этом (возможно, причина заключается в необходимости уточнения формулировок), но, во всяком случае, в ходе этой войны бремя испытаний распределилось между различными слоями населения более равномерно, чем во время предыдущей. Принцип неприкосновенности гражданского населения – один из тех факторов, которые сделали войну допустимой, – был подвергнут сомнению. В отличие от мисс Бриттен, я не жалею об этом. Я не согласен с тем, что война «очеловечивается», когда она ограничивается убийством молодежи, и становится «варварской», когда погибают старики и дети.

Что касается международных соглашений по введению тех или иных «ограничений» для войны, то они никогда не соблюдались, если их нарушение было выгодно той или иной стороне. Ранее страны уже договорились не применять на войне смертоносные газы – однако все равно использовали их. На этот раз воюющие стороны воздержались от отравляющих газов просто потому, что те недостаточно эффективны в ходе боевых действий, для которых характерна высокая мобильность войск, а их применение против гражданского населения наверняка спровоцировало бы ответные меры. Против противника, который не мог нанести ответного удара – например, против абиссинцев, – они использовались без каких-либо колебаний.