Сторонники войны. Противники войны аргументируют свою позицию, как правило, утверждением о том, что британский империализм хуже нацизма. Они склонны распространять термин «фашисты» на всех, кто заявляет о необходимости победы военным путем. Если несколько утрировать заявления сторонников движения Народного конвента[68], то они сводились к тому, что готовность противостоять нацистскому вторжению являлась признаком симпатий к фашизму. Как только появились местные добровольческие силы обороны (или ополчение), их сразу же осудили как фашистскую организацию. Кроме того, все левые склонны приравнивать милитаризм к фашизму. Просвещенные в политическом отношении рядовые почти всегда называют своих офицеров «фашистски настроенными» или «прирожденными фашистами». Войсковые школы тактической подготовки, поддержание внешнего воинского вида, отдание офицерам чести – все это относят к явлениям, способствующим фашизму. До войны вступление в Территориальную армию считалось признаком симпатии к фашистской идеологии. И воинская повинность, и профессиональная армия осуждаются как фашистские проявления.

Националисты. Национализм повсеместно считается по самой своей сути фашистским явлением, при этом данный принцип применяется лишь к тем движениям, которые оратор не одобряет. Арабский национализм, польский национализм, финский национализм, партия Индийский национальный конгресс, Мусульманская лига, сионизм и Ирландская республиканская армия – все эти националистические движения описываются как фашистские (правда, разными ораторами).

При изучении данного вопроса становится понятно, что в том виде, в каком слово «фашизм» используется, оно практически полностью лишено своего изначального смысла. И в разговорной речи оно звучит еще более нелепо, чем на страницах печатных изданий. Я неоднократно становился свидетелем того, как его применяют в отношении фермеров, владельцев магазинов, социальных кредитов, телесных наказаний, охоты на лис, корриды, Комитета 1922 года[69], Комитета 1941 года[70], Киплинга, Ганди, Чан Кайши, гомосексуальности, радиопостановок Пристли, молодежных общежитий, астрологии, женщин, собак и вообще всех подряд.

Тем не менее под этой неразберихой на самом деле прячется некий скрытый смысл.

Начнем с того, что существуют огромные различия (на некоторые из них легко указать, но их достаточно сложно объяснить) между теми режимами, которые называют фашистскими, и теми, которые именуют демократическими.

Во-вторых, если слово «фашист» означает «человек, симпатизирующий Гитлеру», то обвинения в адрес некоторых из социально-общественных групп, которые перечислены выше, очевидно, гораздо более обоснованы, чем в адрес других.

В-третьих, даже тот, кто безрассудно разбрасывается словом «фашист», в любом случае наполняет его эмоциональной составляющей. Под фашизмом, строго говоря, подразумевается нечто жестокое, беспринципное, высокомерное, реакционное, антилиберальное, направленное против рабочего класса. За исключением относительно небольшого числа сторонников фашизма, почти любой англичанин воспринял бы слово «хулиган» как синоним слова «фашист».

Чем чаще употребляют это слово, тем больше расплывается его значение.

Однако фашизм – это еще и политико-экономическая система. Почему же тогда мы не можем выработать для этого явления четкое и общепринятое определение? Увы! Мы не в состоянии сделать этого, во всяком случае, на данном этапе. Объяснять почему было бы слишком долго. Но если попытаться сделать это кратко, то причина заключается в невозможности дать удовлетворительное определение фашизму, не сделав откровенных признаний, к которым пока не готовы ни сами фашисты, ни консерваторы, ни социалисты любого толка. Все, что можно предпринять на данный момент, – это использовать данное слово с определенной долей осмотрительности и не низводить его, как это чаще всего делается, до уровня обыкновенного ругательства.

Вы и атомная бомба[71]

Хотя вероятность того, что в ближайшие пять лет атомная бомба может разнести нас на куски, достаточно высока, такая перспектива, вопреки ожиданиям, не стала предметом активных дискуссий. Газеты опубликовали множество диаграмм, вряд ли понятных обычному человеку, на которых представлены физические свойства протонов и нейтронов, и множество раз повторили бесполезное утверждение о том, что атомная бомба «должна находиться под международным контролем». Однако практически ничего не было сказано (по крайней мере, в печати) по вопросу, который представляет наибольший интерес для всех нас, а именно: «Насколько трудоемким будет производство этих штук?»

Мы, то есть широкая публика, смогли получить соответствующую информацию лишь весьма опосредованным образом, что объясняется решением президента Трумэна не разглашать определенные секреты из опасения, что они могут стать известны СССР. Несколько месяцев назад, когда об атомной бомбе еще только ходили слухи, было распространено убеждение, что расщепление атома – это элементарная проблема для физиков и что после ее решения новое и разрушительное оружие может оказаться в распоряжении почти любого. (Поговаривали даже, что какой-нибудь псих-одиночка из числа лабораторных практикантов может в любой момент обратить в пыль нашу планету и что для него сделать это будет так же легко, как запустить праздничный фейерверк.)

Будь это правдой, весь ход истории резко изменился бы раз и навсегда. Различия между большими и малыми странами оказались бы стерты, а власть государства над личностью стала бы куда слабее. Однако, судя по заявлениям президента Трумэна и различным комментариям к ним, атомная бомба стоит фантастических денег, а ее производство требует огромных промышленных мощностей, которыми владеют лишь три или четыре державы в мире. Это чрезвычайно важный нюанс, поскольку он означает, что появление атомной бомбы не изменит хода истории, а лишь усилит те тенденции, которые сформировались в последние десять лет.

Общеизвестен тот факт, что история нашей цивилизации – это преимущественно история оружия. В частности, исследователи неоднократно отмечали тесную связь между открытием пороха и победой буржуазного строя над феодальным укладом. И хотя я вполне допускаю возможные исключения, мне представляется разумным признать истинность следующего правила: исторические этапы, когда создавать оружие, способное обеспечить безусловное доминирование над противником, дорого или сложно, оказываются эпохами деспотизма и произвола власть имущих, тогда как в периоды дешевого и легкодоступного оружия у простого люда появляется шанс сказать свое веское слово. Так, например, танки, линкоры и бомбардировщики – это по определению орудия деспотов и тиранов, в то время как ружья, мушкеты, луки и ручные гранаты – демократические боевые средства. Сложное вооружение делает сильных мира сего более могущественными, в то время как простое (пока не найдется способа его нейтрализовать) дает слабым возможность реванша.

Великую эпоху демократии и национального самоопределения вершили мушкет и ружье. После изобретения кремневого замка и вплоть до появления пистона мушкет являлся довольно эффективным оружием и в то же время настолько простым, что его могли изготовлять практически где угодно. Сочетание этих качеств обеспечило успех американской и французской революций, превратило народное восстание в нечто куда более серьезное, чем сегодня. На смену мушкету пришло ружье, заряжающееся с казенной части. По своей конструкции оно было сложнее, тем не менее его могли производить во многих странах, оно было дешевым, экономным в отношении боеприпасов, удобным для контрабанды. Даже самые отсталые в технологическом отношении народы всегда имели возможность раздобыть ружья тем или иным путем, поэтому и буры, и болгары, и абиссинцы, и марокканцы, и даже жители Тибета могли бороться за свою независимость, порой небезуспешно. Однако с тех пор каждый шаг в развитии вооружения приносил пользу исключительно государству, а не личности и только промышленно развитым странам. Центров силы становится все меньше и меньше. Уже в 1939 году существовало только пять государств, способных вести широкомасштабные войны, сейчас же их осталось всего лишь три (а вскоре, возможно, это число сократится до двух). Эта тенденция наблюдается уже много лет, некоторые исследователи обратили на нее внимание еще до 1914 года. Единственное, что могло бы изменить ход вещей, – это изобретение оружия (или, говоря шире, метода ведения боевых действий), не зависящего от плотной концентрации промышленного производства.