Но меня беспокоило, что я могу встретить там Теодора Веэма. «Этот гадкий человек осточертел бы своими визитами, мне не было бы от него спасения. Но, как и раньше, я не стану обращать на него никакого внимания, а если и это не поможет, пошлю его к черту, чтобы он и носа не посмел показать. Если он получил мое последнее письмо, которое я отослала перед приходом немцев, его наглость была бы непонятной. Ведь я написала ему, что принадлежу другому и прекращаю переписку. Всегда и всюду он преследует меня. Нашел бы себе женщину и выкинул бы меня из головы».
Так я думала о Теодоре Веэме, и это настолько возбудило меня, что я даже перестала тосковать по Конраду. Погода была ветреная, я забилась в комнату, чтобы остаться одной. Милла готовила на кухне обед, дверь в лавку была открыта. Михкель ушел куда-то в поселок, как видно, ненадолго. Вечером должен был вернуться Конрад. Теперь он не хотел надолго оставлять меня одну. Он очень берег меня, но иной раз был так резок в словах, что не хотелось и смотреть на него.
«Если Конрад не придет вечером, — размышляла я, — завтра же поеду в город, чтобы выяснить, как мне попасть в родные края. Для этого, конечно, требуется разрешение, а разве не опасно мне, жене Конрада, являться в комендатуру? Видно, придется предъявить девичье удостоверение, — впрочем, нового у меня и нет еще, — так что все вроде в порядке. Если бы Конрад достал где-нибудь денег, я поехала бы на целую неделю».
Но день клонился к вечеру, и мысли потекли в другом направлении. «А разрешит ли мне Конрад поехать? Ясно, он будет возражать, и, может быть, я не поеду. А если и поеду, то с тревогой в сердце. Ведь Конрад так странно выражает свою печаль и беспокойство, что все это надолго остается в моей памяти».
И все же я была счастлива, я гордилась, что у меня такой друг. Мне нравился его профиль: резкие линии, высокий лоб, нос с горбинкой… во всем какое-то благородство. Всякий раз, когда я смотрела на него, во мне возникало теплое чувство, легко и глубоко дышалось.
И в этот вечер я вышла встречать его в радостном возбуждении. Я не обманулась: он пришел.
Мне было скучно. Опять я одна. Уходили дни за днями, а я одна. Подолгу ли Конрад бывал со мной? «События развиваются, — говорил он. — Дорого каждое мгновение: надо действовать». И он действовал: держал связь с товарищами, бывал в Тарту на каких-то тайных встречах, говорил, что заводит знакомство с немецкими солдатами. Сердце мое предчувствовало недоброе: хотя Конрад и был очень осторожным, я не могла поверить, что такая деятельность кончится добром.
Конрад действовал, а я не знала, что делать. Бродила, не находя себе места, словно какой-то слепой или глухой. Дни проходили без цели, нечем было заняться, не с кем перемолвиться словом, все что-то делали. Чувствовала себя лишней, не хотела мешать другим. «Почему я должна сидеть сложа руки? — спрашивала я себя. — Почему не могу устроиться на службу, зарабатывать деньги? Если я буду чего-то ждать, ничего не добьюсь. Скоро осень, нужно купить теплую одежду, откуда взять денег? Надо трудиться, тогда ко мне вернется и радость и здоровье. Всем станет легче». И тверже, чем когда-либо раньше, во мне укрепилось решение: поступить на работу.
Скучно. Я подошла к Конраду и позвала его в лес. Он не пошел, и я отправилась одна. Хотелось пойти с ним по грибы. Мне нравилось не столько есть, сколько собирать грибы. Идешь, идешь — и находишь гриб, и кажется, что это что-то необыкновенное. Человека радует цель, достигнутая цель. Но сейчас искать грибы мне уже расхотелось. Я просто гуляла.
Вскоре я вернулась. Конрад все еще был не в духе. Подойти к ному я не посмела, и в душу мне потихоньку стала закрадываться тоска «по человеку, который бы понял меня». До этого я ни в ком, кроме Конрада, не нуждалась. Мы хорошо понимали друг друга. А теперь он, видимо, уже не хотел оказывать мне внимания. Такое отношение может сильно ранить молодую женщину. Что такого, если бы он пошел со мной в лес? А он все думал и думал, хотел было идти в город пешком, потом отправился в поселок, чтобы найти на завтра лошадь.
Ненормальная жизнь, конечно, сказывалась на его здоровье. Он стал нервным, ходил с больной головой, много курил. Осунулся, похудел. Мне было жалко его. Но он не хотел и слушать, чтобы как-то изменить свой образ жизни.
Конрад, может быть, взял бы и меня с собой в поселок, но Милла ушла в поле, и мне пришлось приглядывать за ребенком. Прошла в комнату, маленький Антс лег на кровать, а я стала читать. Почитала немного из «Феликса Ормуссона» Тугласа[3], роман не увлек меня. Красивые, высокие слова, но за ними не видно серьезных переживаний. Я предпочитала простые, бесхитростные книги.
Пришел Конрад и сказал, что сможет ехать только в понедельник. Как он был холоден ко мне. Я не стерпела и упрекнула его:
— Все вы, мужья, хотите, чтобы жена была всегда веселой, но сами для этого ничего не делаете.
Конрад повернул голову, ответил с иронией:
— Что же я, по-твоему, должен делать? Танцевать, петь, сказки рассказывать целые дни? А на что бы мы тогда жили, не говоря уж о другом?
— Я вовсе не хочу, чтобы ты по целым дням танцевал со мной. Но нет-нет и поговорить и погулять со мной — это ты мог бы. А не то я чувствую, что надоела тебе, что ты все дальше уходишь от меня, что становлюсь тебе чужой.
Конрад, казалось, задумался, но затем резко тряхнул головой, обнял меня и произнес:
— Я вижу, что до сих пор, пожалуй, неверно понимал тебя. Думал, что раз ты по доброй воле связала свою жизнь со мной, «бунтовщиком» и бродягой, то тем самым в известной мере отказалась от привычных замашек буржуазного комфорта и развлечений. Я считал, что ты готова нести жертвы вместе со мной, какой бы ни была моя судьба, быть мне другом и товарищем. Думал, что ты не станешь отрывать меня от моего дела, напротив, будешь ободрять и вдохновлять. Но сейчас вижу, что ты еще крепко привязана к своей прошлой обывательщине, не свыклась с душевным складом и образом жизни таких, как я.
— Но мне же скучно всегда сидеть одной, — со слезами на глазах пыталась я возразить.
— Знаю, знаю, — продолжал Конрад, поглаживая мои волосы. — Вы, женщины, хотите быть для мужчины всем: чтобы он только о вас и думал. Но у нас, мужчин, есть еще и другие, ничуть не меньшие задачи: двигать и развивать общественную жизнь. И когда вам кажется, что мы слишком многое отдаем этому, вы чувствуете себя покинутыми, одинокими. Если бы мы работали с тобой вместе, тебе, возможно, было бы лучше, ты избежала бы одиночества.
— Я ни о чем, кроме работы, и не мечтаю.
— Вот видишь, — усмехнулся Конрад, — тогда все в порядке.
10
Воздух в тот день был напоен чем-то праздничным. Чем именно, я не могу сказать. Солнце не показывалось, но сквозь облака просачивался какой-то удивительный свет. Словно вся природа готовилась к какому-то большому, таинственному событию. На душе у меня было на редкость радостно, хотелось петь, ликовать, лететь куда-нибудь вместе с Конрадом. День этот целиком принадлежал нам. Был один из тех радужных дней, которые врачевали мою душу. Дурачась и беспечно болтая, мы бродили по лесу, по полям, вдоль реки. Конрад будто заново родился, я чувствовала, что он для меня больше, чем муж. Я сказала Конраду, что исполнилась моя заветная мечта: он для меня — все. И увидела, что глаза его сияют от счастья.
На следующий день Конрад должен был ехать в город, и он пригласил меня с собой. Я была ему благодарна, но сказала, что не хотела бы уезжать, пока он не вернется, может быть, с деньгами. С собой мне взять было нечего, а я собиралась дать немного денег матери. Жить ей было тяжело. Она жаловалась Конраду, что нет дров и приходится самой таскать из лесу хворост. Месяца три назад она заказала где-то дрова, даже деньги заплатила, но до сих пор их не привезли. Мог бы ее выручить Харри, но он не очень-то заботился о матери, да и жена у него была скупая. Конрад согласился, надо помочь.