– А что он делает с этими деньгами?

– Пьянствует с утра до вечера и держит конюшню.

– Иными словами, скучает? Я обольщу его. Соблазняла ли его когда-нибудь мало-мальски порядочная женщина?

– Сомневаюсь, надо было бы сперва найти секрет не умереть со скуки, слушая его.

В дни глубокой меланхолии, когда госпожа де Шастеле испытывала неодолимое отвращение ко всяким визитам, госпожа де Константен восклицала:

– Я должна отправиться на охоту за голосами для мужа! В обширном поле интриг нельзя пренебрегать ничем. Три-четыре голоса, полученные в N-ском округе, могут решить дело в нашу пользу. Подумай, я ведь умираю от желания послушать Рубини[73], а пока жив мой скряга-свекор, у меня есть лишь одно средство снова попасть в Париж – это если муж будет депутатом.

В несколько дней госпожа де Константен разгадала под грубой, способной вывести собеседника из себя, но отнюдь не скучной оболочкой незаурядный ум доктора Дю Пуарье и заключила с ним настоящий союз. Этот медведь еще никогда не видел, чтобы красивая женщина, не будучи больной, обращалась к нему два раза кряду. В провинции врачи еще не заняли места исповедников.

– Вы будете нашим коллегой, дорогой доктор, – говорила она. – Мы будем голосовать вместе, будем смещать и назначать министров. Наши обеды будут не хуже, чем у них, и вы мне отдадите свой голос, не правда ли? Двенадцать объединенных голосов – с этим приходится считаться… Впрочем, я забыла: вы яростный легитимист, а мы умеренные антиреспубликанцы, и т. п., и т. п.

По прошествии нескольких дней госпожа де Константен сделала весьма полезное открытие: госпожа д’Окенкур была в отчаянии из-за отъезда Люсьена. Суровое молчание этой веселой, разговорчивой женщины, которая еще недавно была душою общества, спасало репутацию госпожи де Шастеле; почти никому не приходило в голову утверждать, что она тоже потеряла поклонника. Госпожа д’Окенкур если и раскрывала рот, то лишь для того, чтобы говорить о Париже и о своей предполагаемой поездке сейчас же вслед за выборами. Однажды госпожа де Серпьер ехидно сказала госпоже д’Окенкур, заговорившей о Париже:

– Вы там встретите господина д’Антена.

Госпожа д’Окенкур взглянула на нее с глубоким удивлением, немало позабавившим госпожу де Константен: госпожа д’Окенкур забыла о самом существовании господина д’Антена. Разговоры, по-настоящему опасные для госпожи де Шастеле, госпожа де Константен слышала лишь в салоне Серпьеров.

– Но, – говорила подруге госпожа де Константен, – как можно рассчитывать выдать такую на редкость некрасивую девушку замуж за молодого, богатого парижанина, особенно если этот молодой человек ни единым словом не заикнулся о браке? Какая нелепость! Нужны миллионы, чтобы парижанин осмелился войти в гостиную с таким уродом.

– Господин Левен не таков, ты его не знаешь. Если бы он полюбил, он с презрением отнесся бы к общественному осуждению; вернее, он просто не заметил бы его.

И она минут пять объясняла подруге, что за характер у Люсьена. Такое объяснение повергло госпожу де Константен в глубокое раздумье.

Но, повидав пять-шесть раз мадемуазель Теодолинду, госпожа де Константен была тронута нежной дружбой, с которою она относилась к Люсьену. Это была не любовь; на подобное чувство бедная девушка не отваживалась: она сознавала и, быть может, даже преувеличивала недостатки своей фигуры и лица. Не она, а ее мать была недовольна тем, что они, цвет лотарингской знати, оказывали слишком много чести недворянину.

– Но на что она годится в Париже, наша знатность?

Старый господин де Серпьер также очень понравился госпоже де Константен: у него было изумительно доброе сердце, хотя он все время высказывал свои жестокие взгляды.

– Это мне напоминает, – говорила госпожа де Константен подруге, – добрейшего герцога N., которым нас заставляли восхищаться в монастыре Сердца Иисусова: в феврале он ежедневно в семь часов утра приказывал закладывать карету и ехал настаивать на «отрубленной кисти». – (В палате пэров в то время шло обсуждение законопроекта о святотатстве и вырабатывались карательные меры против похитителей священных сосудов из церквей.)

Госпожа де Константен со своим хотя и заурядным, но хорошеньким и привлекательным личиком, со своей изысканной вежливостью, со своей искусной вкрадчивостью вскоре примирила бы подругу с домом Серпьеров. В последний раз, когда обсуждался этот щекотливый вопрос, госпожа де Серпьер заявила с упрямым видом:

– Я остаюсь при своем мнении.

– В добрый час, моя дорогая, – возразил королевский наместник в Кольмаре, – но не будем больше говорить об этом, иначе злые языки могут сказать, что мы охотимся за мужьями.

Уже шесть лет как добрейший господин де Серпьер не произносил столь резких слов; эта фраза явилась эпохой в его семье, и Люсьен, за которым установилась репутация соблазнителя мадемуазель Теодолинды, с этого момента был реабилитирован.

Ежедневно, чтобы избежать неприятных встреч с избирателями, с которыми пришлось бы тратить время на любезные разговоры, обе подруги совершали далекие прогулки к «Зеленому охотнику». Госпоже де Шастеле доставляло удовольствие лишний раз поглядеть на прелестный Café-Haus. В нем-то и был выработан и принят ультиматум по вопросу о поездке в Париж.

– Ну хорошо! – сказала госпожа де Шастеле, ухватившись за эту мысль. – На таких условиях я согласна, мои колебания отпадают. Если я встречу его в Булонском лесу, если он подойдет ко мне и заговорит, я не отвечу ему ни единым словом, не повидав еще раз «Зеленого охотника».

Госпожа де Константен с удивлением взглянула на нее.

– Если мне захочется побеседовать с ним, – продолжала госпожа де Шастеле, – я уеду в Нанси, и, лишь очутившись здесь, я позволю себе ответить ему.

Наступила пауза.

– Это зарок, – продолжала госпожа де Шастеле с серьезностью, которая сначала вызвала у госпожи де Константен улыбку, а затем повергла ее в мрачное настроение.

На другой день, когда она ехала к «Зеленому охотнику», госпожа де Константен заметила в карете рамку: это было прекрасное изображение святой Цецилии, гравированное Перфетти и некогда подаренное госпоже де Шастеле Люсьеном. Госпожа де Шастеле обратилась к владельцу кафе с просьбой повесить эту гравюру над его конторкой.

– Может быть, я когда-нибудь попрошу ее у вас обратно. Но никогда, – сказала она шепотом, удаляясь с госпожой де Константен, – я не допущу такой слабости, чтобы хоть одним словом обратиться к господину Левену, пока эта гравюра будет здесь. Ведь именно здесь началось это роковое увлечение.

– Постой! Ты сказала роковое! Благодарение богу, любовь не долг, а наслаждение; не будем же относиться к ней трагически. Когда нам обеим будет по пятидесяти лет, мы будем рассуждать, как мой свекор: «Идет дождь – тем хуже. На дворе ясная погода – еще хуже!» Ты умирала от скуки, притворялась возмущенной Парижем, которым ты вовсе не была возмущена; приезжает молодой красавец…

– Да он совсем не красавец!

– Приезжает просто молодой человек, без эпитета, ты начинаешь интересоваться им, скуки нет и в помине, а ты называешь такую любовь роковой!

После того как вопрос об отъезде был решен, господин де Понлеве устроил дочери несколько бурных сцен. К счастью, госпожа де Константен приняла живейшее участие в диалоге, маркизу же ее иногда ироническая веселость внушала смертельный страх.

– Эта женщина договаривает все до конца; трудно быть любезным, не отказывая себе ни в чем, – повторял он как-то вечером, сильно задетый, госпоже де Пюи-Лоранс, – но нетрудно быть остроумным, когда разрешаешь себе все.

– Ну что же, дорогой маркиз, предложите госпоже де Серпьер, которая стоит здесь рядом, не отказывать себе ни в чем; посмотрим, покажется ли нам это занятным.

– Вечная ирония, – с досадой продолжал маркиз. – Для этой женщины нет ничего священного на свете?

– Никто на свете не сравнится остроумием с госпожой де Константен, – вмешался с важным видом господин де Санреаль, – а если она издевается над смешными претензиями, кто же тут виноват?