Больше Эмма не возразила ей ни словом. Она все поняла и, войдя в ее положение, помогла немедленно покинуть дом, проводив с поистине дружеским рвением. На прощание Джейн Фэрфакс с благодарностью сказала ей: «Ах, мисс Вудхаус! Какое счастье иногда побыть одной!» Слова, казалось, вырвались прямо из ее изнеможенной души, выдав, какой постоянной выдержки требуют даже те, кто безгранично ее любит.

«И правда, что за семейка! И что за тетка! – подумала Эмма, возвращаясь в прихожую. – Искренне вам сочувствую. И чем больше вы будете показывать, как устаете от этих ужасов, тем сильнее станете мне нравиться».

Не прошло и четверти часа с ухода Джейн, а Эмма с отцом едва успели пролистать альбомы с видами площади Святого Марка в Венеции, когда в комнату вошел Фрэнк Черчилль. Эмма о нем и вовсе позабыла, но все равно очень обрадовалась. Теперь миссис Уэстон может быть спокойна. Вороная кобыла ни в чем не виновата, и правы оказались те, кто вспомнил о непостоянстве здоровья миссис Черчилль. У нее случился нервический припадок, который длился несколько часов. Фрэнк даже было оставил всякую надежду приехать, а знай он, как жарко будет в дороге и как поздно он, даже при всей спешке, прибудет, то и не поехал бы вовсе. Жара страшная, никогда еще он так не мучился и почти пожалел, что вышел из дома. Нет ничего хуже жары, он любой холод стерпит, но жара! Жара просто невыносима… И он, с весьма плачевным видом, уселся как можно дальше от дотлевающего камина мистера Вудхауса.

– Если вы посидите спокойно, то скоро остынете, – сказала Эмма.

– Как остыну, так тут же придется ехать назад. Я обязан быть дома, но на моем приезде так настаивали! Полагаю, вы вообще скоро все разойдетесь. Я уже кое-кого по пути сюда встретил… В такую жару! Безумие какое-то!

Эмма слушала, наблюдала и вскоре поняла, что Фрэнк Черчилль попросту, что называется, не в духе. Некоторые люди начинают ворчать от жары – возможно, и он таков. Она знала, что нет лучшего лекарства от сих ничтожных жалоб, чем еда и питье, и предложила ему чем-нибудь подкрепиться в столовой, милосердно указав на нужную дверь.

– Нет, никакой еды. Я не голоден. От еды мне станет только жарче.

И все же через пару минут он слегка остыл и, бормоча что-то про хвойное пиво, вышел. Эмма снова обратила все свое внимание на отца, думая: «Как хорошо, что я больше в него не влюблена. Не выношу мужчин, которые в жаркое утро так легко выходят из себя. А вот Харриет с ее милым и кротким нравом легко его стерпит».

Фрэнка не было довольно продолжительное время, и он, видимо, успел спокойно перекусить, потому что вернулся к ним в куда более остывшем и приподнятом настроении. К юноше вернулись его прекрасные манеры, и он даже придвинул стул поближе к Вудхаусам, чтобы с интересом принять участие в их занятии, лишь немного посетовав, что так сильно опоздал. Он все еще был не в лучшем расположении духа, но, казалось, старался забыть о своих неприятностях и вскоре снова смог вполне любезно болтать всякую чепуху. Они разглядывали виды Швейцарии.

– Как только тетя поправится, поеду за границу, – сказал Фрэнк Черчилль. – Не успокоюсь, пока не увижу всех этих мест. Покажу вам потом когда-нибудь свои наброски… или дам почитать заметки… или стихи. Словом, как-нибудь я выражу свои впечатления.

– Вполне вероятно, вот только… не швейцарские это будут наброски. Вам в Швейцарию никогда не поехать. Дядя с тетей не отпустят вас из Англии.

– Их тоже можно уговорить поехать. Возможно, тете пропишут теплый климат. Я почти что уверен, что мы поедем за границу. Уверяю вас. Я это чувствую, скоро я буду за границей. Я должен путешествовать. Я устал сидеть на месте. Я хочу перемен. Я не шучу, мисс Вудхаус, что бы там ни казалось вашему проницательному взгляду… Мне надоела Англия… Я бы хоть завтра уехал, если бы мог.

– Вам надоели достаток и роскошь. Не проще ли придумать себе парочку трудностей и остаться здесь?

– Мне! Надоели достаток и роскошь! Вы сильно ошибаетесь. Я вовсе не считаю, что живу в достатке или роскоши. Я лишен всего существенного. Мне крупно не повезло.

– И все ж нынче вы отнюдь не так несчастны, как в самом начале, когда только приехали. Ступайте, найдите еще что-нибудь перекусить, и скоро совсем повеселеете. Еще кусочек мяса, еще глоточек мадеры с водой – и у вас будет такое же прекрасное настроение, как у всех остальных.

– Нет, я останусь. Посижу с вами. Вы – мое лучшее лекарство.

– Мы завтра едем на Бокс-Хилл – вы поедете? Это не Швейцария, но хоть что-то для юноши, который так жаждет перемен. Останетесь сегодня? Поедете с нами?

– Нет, конечно, нет. Вечером, по прохладе, поеду домой.

– Можете к нам завтра утром приехать, тоже по прохладе.

– Нет… Оно того не стоит. Если я и приеду, то сердитый.

– Тогда уж прошу, оставайтесь лучше в Ричмонде.

– А если останусь, то рассержусь еще пуще. Как я буду думать о том, что вы все там – без меня.

– Сии трудности разрешить под силу лишь вам. Выберите, где вам больше нравится сердиться. А я более ничего не скажу.

Гости стали потихоньку возвращаться в дом, и вскоре в комнате собралось все общество. Одни при виде Фрэнка Черчилля невероятно обрадовались, другие поздоровались более сдержанно, однако все сильно забеспокоились и огорчились, когда выяснилось, что мисс Фэрфакс ушла. После этого гости решили, что и им пора бы по домам, и, повторив напоследок план на следующий день, разошлись. Фрэнку Черчиллю так не хотелось пропускать всеобщую поездку, что на прощание он сказал Эмме:

– Что ж… если вам хочется, чтобы я остался и поехал с вами, то так тому и быть.

Она одобрительно улыбнулась. До завтрашнего вечера он пробудет с ними, а призвать его назад в Ричмонд может только срочная просьба.

День для поездки на Бокс-Хилл выдался прекрасный, и все прочие внешние обстоятельства и договоренности обещали им весьма приятное время. Мистер Уэстон руководил сборами, заглядывая то в Хартфилд, то к викарию, и все двинулись в положенный срок. Эмма и Харриет ехали в одном экипаже, мисс Бейтс, ее племянница и Элтоны – в другом, а джентльмены верхом. Миссис Уэстон осталась с мистером Вудхаусом. Оставалось только радостно предвкушать приезд, и семь миль дороги прошли в счастливом ожидании. Прибыв на место, все огляделись с восхищением, однако вскоре стало ясно, что чего-то их событию не хватает. Царили вялость, апатия и разобщенность, их никак не удавалось побороть. Общество разделилось: Элтоны держались вдвоем, мистер Найтли – с мисс Бейтс и Джейн, а Фрэнк Черчилль – с Эммой и Харриет. Сколько мистер Уэстон ни пытался их объединить, все напрасно. Вначале казалось, что разделение произошло случайно, однако за два часа ничего не изменилось. Мистер и миссис Элтон были готовы общаться и любезничать с другими, но желание прочих гостей отделиться, по всей видимости, было настолько сильным, что ни прекрасные виды, ни холодные закуски, ни веселый мистер Уэстон преодолеть его не смогли.

Поначалу Эмме было ужасно скучно. Она никогда еще не видела Фрэнка Черчилля таким молчаливым и отупелым. Говорить с ним было неинтересно: он смотрел вокруг, но ничего не видел, восхищался всем неискренне, слушал Эмму, но не слышал ее. Он был столь скучен, что ничего удивительного, что поскучнела и Харриет. Оба они были невыносимы.

Когда все уселись, стало веселее – причем, на взгляд Эммы, веселее значительно. Фрэнк Черчилль разговорился, оживился и обратил наконец свой взор к ней. Он принялся оказывать ей всевозможные знаки внимания. Казалось, у него нет другой заботы, кроме как развлекать ее и угождать ей, и Эмма, с удовольствием готовая взбодриться и выслушать всю его лесть, тоже повеселела и разговорилась. Она по-дружески его поощряла и принимала ухаживания, совсем как в ранний и самый радостный период их знакомства, разве что теперь для нее все это ничего не значило, хотя в глазах остальных их поведение возможно было описать лишь точным английским словом «флирт». «Мистер Фрэнк Черчилль и мисс Вудхаус только и делали, что флиртовали», – такую фразу наверняка напишут в своих письмах две дамы: одна – в Мейпл-Гроув, другая – в Ирландию. Нельзя сказать, что Эмма беспечно веселилась, потому что была по-настоящему счастлива, – нет, она ожидала большего. Она смеялась, потому что была разочарована, и хотя его внимание – будь то как друга, как поклонника или просто игривого человека – она считала заслуженным, сердце ее оставалось к нему холодно. Эмма по-прежнему хотела, чтобы Фрэнк Черчилль оставался для нее лишь другом.