Миссис Уэстон предложила вообще не устраивать ужин, а довольствоваться всевозможными закусками, накрытыми в маленькой комнате, но ее предложение сочли неприемлемым. Как это – устроить танцевальный вечер и не сесть с дорогими гостями за стол? Да это же просто позорная насмешка над правами мужчин и женщин, пускай миссис Уэстон больше и думать о таком не смеет! Тогда она попыталась сделать другое предложение и, заглянув в ту самую комнатку, заметила:

– А не так уж она и мала. Нас ведь и будет совсем немного.

Одновременно с ней оживленный мистер Уэстон, меривший широкими шагами коридор, крикнул:

– Дорогая, коридор не такой уж и длинный, как вы говорите, да и с лестницы совсем не задувает.

– Вот бы знать наверняка, что бы предпочли наши гости, – сказала миссис Уэстон. – Нужно сделать так, как понравилось бы большинству – вот только как именно?

– Да, верно-верно! – воскликнул Фрэнк. – Вы хотите знать мнение своих соседей – понятное дело. Хотя бы самых главных… Коулов, например. Кстати, они ведь здесь недалеко живут. Позвать их? Или мисс Бейтс? Она даже ближе. По-моему, она лучше всех может судить о предпочтениях других соседей. Полагаю, нам нужно расширить наш совет. Мне сходить за мисс Бейтс?

– Да… Окажите милость, – довольно нерешительно отозвалась миссис Уэстон. – Если вам кажется, что она сможет нам помочь…

– От мисс Бейтс вы ничего не добьетесь, – сказала Эмма. – Она осыплет вас восторгами и благодарностями, но ничего дельного не скажет. Даже ваших вопросов слушать не станет. Не понимаю, зачем ее звать.

– Но какая же она забавная! Обожаю ее слушать. И потом, нам ведь не нужно здесь все их семейство.

Тут из коридора вернулся мистер Уэстон и, услышав предложение сына, решительно его одобрил:

– Да, Фрэнк, позови ее. Сходи за мисс Бейтс, и скорее с этим покончим. Уверен, ей наш план понравится. Уж у нее-то следует поучиться, как справляться с трудностями. А то мы что-то совсем раскапризничались. Она ходячий пример того, как быть счастливым. Только приведи их обеих. Позови обеих.

– Обеих, сэр! Но сможет ли старушка…

– Да какая старушка! Нет, я о молодой особе. Фрэнк, ну какой болван приведет тетку без племянницы?

– А! Прошу прощения, сэр, я сразу и не понял. Разумеется, раз вы так желаете, то я постараюсь уговорить их обеих, – бросил он и тут же убежал.

Задолго до того, как он вернулся в сопровождении семенящей за ним маленькой опрятной тетушки и ее утонченной племянницы, миссис Уэстон, будучи женой хорошей и покладистой, изучила коридор еще раз и пришла к тому заключению, что все не так плохо, как ей показалось сначала, и так они и избавились от мук выбора. Все остальное, по крайней мере в теории, складывалось как нельзя удачнее. Все незначительные вопросы по поводу стола и стульев, света и музыки, чая и ужина решились сами либо были оставлены на суд миссис Уэстон и миссис Стоукс. Все приглашенные обязались прийти, а Фрэнк уже написал в Анском, что намеревается остаться еще на несколько дней сверх своих положенных двух недель, и отказа не ожидал. Вечер обещал быть восхитительным.

С этим радостно согласилась и мисс Бейтс. Разумеется, советы ее уже были не нужны, однако одобрение – вещь гораздо более безопасную – все встретили с удовольствием. Ее неиссякаемые и теплые похвалы всему в общем и в частностях не могли их не осчастливить, и еще полчаса вся компания ходила туда-сюда по комнатам: кто-то вносил новые предложения, кто-то просто слушал, и все они с радостью предвкушали грядущий вечер. Прежде чем они разошлись, герой вечера взял с Эммы обещание заполучить два первых танца, и она услышала, как мистер Уэстон прошептал своей супруге:

– Дорогая, он ее ангажировал. Да-да. Я так и знал!

Бал был спланирован лучшим образом, но Эмме для полного счастья не хватало одного – чтобы он состоялся прежде, чем истекут две недели, первоначально отведенные Фрэнку Черчиллю на его поездку в Суррей. Несмотря на полное спокойствие мистера Уэстона, она опасалась, что Черчилли не позволят племяннику задержаться даже на день сверх оговоренного срока. Однако выполнить такое пожелание было невозможно. Подготовить вечер они успевали только к началу третьей недели, и в течение следующих дней вынуждены были строить планы, все улаживать и надеяться, несмотря на риск – и, по мнению Эммы, риск значительный, – что все их старания окажутся потрачены впустую.

Хозяева Анскома, однако, оказались милостивы: они хоть и выразили свое неудовольствие принятым племянником решением, возражать не стали. Все складывалось удачно и благополучно, но, когда исчезает одна забота, ее место, по обыкновению, занимает другая, и покой Эммы, уверенной теперь в успехе бала, стало нарушать вызывающее безразличие к нему мистера Найтли. То ли потому, что он сам не танцевал, то ли из-за того, что с ним обо всем деле не посоветовались, но мистер Найтли, казалось, твердо решил, что предстоящее событие его не интересует и что выказывать какое-либо любопытство в настоящем или удовольствие от бала в будущем он не собирается. Сообщив ему о планах, Эмма услышала в ответ лишь:

– Ну что ж. Раз Уэстоны готовы взвалить на себя столько хлопот ради нескольких часов шумных развлечений, то я возражать не вправе, хотя для меня ничего веселого в этом нет… О да! Я обязан быть там, отказать я не мог. Постараюсь не заснуть, хотя я, признаться, лучше бы остался дома и просмотрел недельный отчет Уильяма Ларкинса… Тоже мне, удовольствие – смотреть на танцующих! Нет, это явно не для меня. Я никогда на танцы не смотрю. И даже не знаю тех, кому бы это понравилось. Полагаю, для хорошего танцора награда – сам танец. А те, кто стоит в стороне, обычно не наблюдают, а думают о чем-то совершенно другом.

Эмма поняла, что это косвенный упрек в ее сторону, и рассердилась. Ни безразличие, ни возмущение мистера Найтли невозможно было объяснить каким-то особенным чувством по отношению к Джейн Фэрфакс, потому что та восприняла новость с удивительным воодушевлением. Она оживилась и искренне порадовалась, воскликнув:

– Ах, мисс Вудхаус! Надеюсь, ничто не помешает балу. Это было бы просто ужасно! Признаюсь, я буду ждать его с большим нетерпением.

Стало быть, не из желания угодить Джейн Фэрфакс мистер Найтли предпочел бы общество Уильяма Ларкинса. Нет! Эмма все больше и больше убеждалась, что миссис Уэстон грубо ошиблась. Разумеется, ему были не чужды дружеские чувства и сострадание, но то была никак не любовь.

Но увы! Вскоре Эмме было уже не до споров с мистером Найтли. Два дня они провели в спокойном и радостном ожидании бала, как вдруг все надежды рухнули. От мистера Черчилля пришло письмо, в котором он просил племянника срочно возвращаться в Анском. Миссис Черчилль нездоровится: она так больна, что Фрэнку нужно выезжать немедленно. По словам ее мужа, ей было очень худо уже два дня назад, когда она писала племяннику, но из присущего ей нежелания доставлять неудобства и постоянной привычки не думать о себе миссис Черчилль о болезни не упомянула. Теперь же она не на шутку расхворалась и вынуждена просить Фрэнка вернуться в Анском незамедлительно.

Содержание письма было тут же передано Эмме в записке от миссис Уэстон. Отъезд Фрэнка Черчилля был неизбежен. Ему нужно было двинуться в путь в ближайшее время, хотя за тетушкино здоровье он и не сильно волновался. Он знал, как устроены ее болезни: они всегда случались только тогда, когда ей это было удобно.

Миссис Уэстон добавила, что «после завтрака он поспешит в Хайбери, чтобы успеть проститься с несколькими неравнодушными к нему друзьями, и скоро его можно ожидать и в Хартфилде».

Злосчастную записку принесли во время завтрака. Прочитав ее, Эмма не могла уже ни есть, ни пить, ей оставалось только сетовать и сокрушаться. Никакого теперь бала не состоится, молодой человек уедет, а что он, должно быть, сейчас чувствует! Ну что за напасть! А такой мог быть чудесный вечер! И все были бы так довольны! А более всего – она и ее кавалер! Эмме только и оставалось, что причитать: «А я говорила!»