Она уже столь давно и столь тщательно обдумала, как ответит на подобную наглость, что когда оскорбительный удар наконец был нанесен, он вызвал в ней совсем иного рода чувства. Приглашения пришли и в Донуэлл, и в Рэндаллс, но не им с батюшкой, и заверения миссис Уэстон в том, что «Коулы просто не отважились на сию вольность, они знают, что вы не обедаете вне дома», успокаивали мало. Ее, казалось, лишили возможности принять решение самой, ответить долгожданным отказом. Осознав же, что в гостях соберутся все те, чье общество ей так дорого и приятно, Эмма подумала, что, пожалуй, даже согласилась бы прийти. Приглашена была и Харриет, приглашены были и Бейтсы. Как раз накануне они, прогуливаясь по Хайбери, говорили о вечере, и Фрэнк Черчилль со всей искренностью сокрушался, что ее не будет. Он вдруг спросил: а будут ли танцы? Одна лишь мысль о танцах раздосадовала Эмму еще больше. Ей предстояло остаться в гордом одиночестве, и тот факт, что не пригласили их из уважения, ничуть ее не утешал.

Наконец приглашение пришло, и как раз когда в Хартфилд заглянули Уэстоны, потому-то и ознаменовался их визит не только неприятными известиями. Получив письмо, Эмма первым же делом бросила, что «приглашение, разумеется, следует отклонить», однако тут же поспешила спросить у Уэстонов, что думают они. Их совет не отказывать себе в таком вечере был встречен Эммой охотно и счастливо.

Она признала, что, принимая в расчет все обстоятельства, была бы не против посетить Коулов. Приглашение было написано в самом надлежащем тоне, полным внимания и предупредительности по отношению к ее отцу. Коулы писали, что они, конечно же, попросили бы их оказать им сию честь ранее, но дожидались, пока из Лондона доставят ширму, которая, как они надеялись, сможет уберечь мистера Вудхауса от сквозняков, что побудит его с большей охотой оказать им честь своим обществом. Словом, убедить Эмму оказалось очень легко, и, быстро обсудив меж собой, как устроить все с удобством для мистера Вудхауса – вероятно, попросив если не миссис Бейтс, то миссис Годдард присоединиться к нему, – они принялись уговаривать его отпустить дочь на званый вечер одну. О том, чтобы мистер Вудхаус тоже поехал, не могло быть и речи: общество ожидалось слишком многолюдное, да и вечер закончится слишком поздно. Долго уговаривать не пришлось.

– Не люблю званые вечера, – сказал он, – и никогда не любил. И Эмма тоже. Для нас это слишком поздно. Жаль, что мистер и миссис Коул все это затеяли. Лучше бы они зашли к нам как-нибудь летом и выпили с нами чаю, а потом сводили бы нас прогуляться, так бы и домой успели до вечерней сырости. Росы летними вечерами стоит особенно остерегаться. Но раз им так хочется видеть у себя нашу милую Эмму, и раз поедете вы и мистер Найтли, и будет кому за ней присмотреть, то я возражать не стану, конечно, при условии, что погода будет подходящая: не сырая, не холодная, не ветреная, – тут он повернулся к миссис Уэстон и добавил с мягким упреком: – Ах, мисс Тейлор, если б только вы не вышли замуж! Тогда бы мы вместе остались дома.

– Сэр! – вскричал мистер Уэстон. – Раз это я забрал у вас мисс Тейлор, то и мне надлежит восполнить эту потерю. Я сию же минуту отправлюсь к мисс Годдард!

Но сама мысль о том, что кто-то бросится делать что-то сию же минуту, не только не успокоила, но и взволновала мистера Вудхауса еще больше. Дамы лучше знали, как с ним справиться. Пускай мистер Уэстон не суетится и не переживает: времени, чтобы все спокойно устроить, предостаточно.

От таких заверений мистер Вудхаус быстро пришел в себя и заговорил как обычно:

– Буду очень рад увидеть миссис Годдард, я о ней самого высокого мнения. Эмма, милая, напиши ей пару строк с приглашением, а Джеймс эту записку доставит. Но первым делом необходимо дать ответ миссис Коул. Голубушка, передай как-нибудь повежливее мои извинения. Скажи, что я так слаб здоровьем, что никуда не хожу, и потому вынужден отклонить их приглашение. Начни, разумеется, с благодарностей. Но ты такая умница, что сама все знаешь. Учить тебя незачем. Нужно не забыть предупредить Джеймса, что во вторник понадобится экипаж. С ним тебя отправлять не страшно. Правда, мы в тех местах всего раз бывали после того, как они сделали новую подъездную дорогу, но не сомневаюсь, что Джеймс доставит тебя в целости и сохранности. А когда приедете, не забудь сказать ему, во сколько за тобой вернуться, допоздна не сиди. Тебе долго сидеть не понравится. Уже после чая устанешь.

– Папа, но вы же не хотите, чтобы я ушла до того, как устану?

– Нет-нет, милая, что ты. Но ты устанешь очень быстро. Там будет столько людей, и все они станут говорить разом. Тебе не понравится шум.

– Но сэр, – воскликнул мистер Уэстон, – если Эмма уедет рано, вечер будет испорчен!

– И ничего страшного, – ответил мистер Вудхаус. – Чем раньше заканчиваются вечера, тем лучше.

– Но вы только представьте, что подумают Коулы. Уйдя сразу после чая, Эмма может нанести им обиду. Они люди незлобивые, не капризные, однако наверняка поймут, что ничего хорошего в том, что гость уходит рано, нет, тем более когда этот гость не кто-нибудь, а сама мисс Вудхаус. Сэр, я знаю, что вы не хотели бы расстроить или оскорбить Коулов, людей славных и добродушных. К тому же они вот уже десять лет как ваши соседи.

– Нет, мистер Уэстон, что вы! Как хорошо, что вы мне на это указали. Я ни в коем случае не хотел бы их обидеть. Я знаю, какие они достойные люди. Перри мне рассказывал, что мистер Коул даже пива в рот не берет. По нему не скажешь, но он страдает от разлития желчи – бедный мистер Коул! Нет-нет, ни в коем случае не будем их так оскорблять. Эмма, голубушка, надо все это принять во внимание. Лучше задержись там чуть дольше, чем тебе хотелось бы, не будем обижать мистера и миссис Коул. Даже если ты устанешь, ничего страшного. Ты ведь будешь там среди друзей, так что все будет в порядке.

– Да, папа. За себя я не боюсь и без раздумий просидела бы в гостях допоздна вместе с миссис Уэстон, если бы не беспокоилась за вас. Я знаю, что миссис Годдард отлично скрасит ваш вечер, она, как вы знаете, большая любительница пикета. Но боюсь, что когда она отправится домой, вы решите сидеть здесь в одиночестве и ждать меня вместо того, чтобы отправиться в кровать в привычное время. Мысль об этом совершенно лишит меня покоя. Пообещайте, что не будете меня дожидаться.

Мистер Вудхаус дал Эмме нужное обещание на том условии, что и она ему кое-что пообещает: если она замерзнет по дороге домой, то по возвращении сразу же хорошенько согреется, а если проголодается, то непременно возьмет что-нибудь поесть, и пускай ее горничная ее дождется, а Сэрль и дворецкий, как всегда, проследят, что все в доме в полном порядке.

Фрэнк Черчилль вернулся, однако успел ли он, как обещался, к обеду, осталось для Хартфилда тайной, поскольку миссис Уэстон так хотелось, чтобы он непременно полюбился мистеру Вудхаусу, что она скрывала от них все его прегрешения, которые только возможно было скрыть.

Он вернулся подстриженный, весело подшучивал сам над собой и, казалось, совсем не стыдился своей выходки. Он не жалел ни о стрижке, ведь ему не нужно было прятать за волосами смущение, ни о потраченных деньгах, ведь он и без них находился в прекрасном расположении духа. Фрэнк Черчилль был, как всегда, непринужден и весел, и при его виде Эмме в голову пришла такая мораль: «Не знаю, должно ли так быть, но почему-то всякие глупости перестают казаться глупостями, когда их совершают люди здравомыслящие и безо всякого стыда. Злая выходка всегда останется злой, но не всякая безрассудная блажь столь уж безрассудна… Все зависит от того, как о ней говорит тот, кому она пришла в голову. Нет, мистер Найтли, вы не правы. Никакой он не праздный болван. А иначе вел бы себя совсем по-другому: либо гордился своим подвигом, либо стыдился его. Он бы либо хвастался, как самодовольный франт, либо увиливал, не в силах оправдать собственное тщеславие… Нет, я уверена, его никак нельзя счесть ни глупым, ни праздным».