Д’Орвилье горел желанием вернуть себе лавры, украденные д’Эстеном. Увидев наконец английскую эскадру, он устремился за ней в погоню, чтобы отрезать от берега, атаковать и уничтожить. Однако адмирал Харди оказался проворней и не позволил навязать себе бой. Третьего сентября, укрывшись в хорошо защищённом проливе между южной оконечностью Англии и островом Уайт, британцы стали готовиться к сражению, но теперь уже французы не захотели его принять. Лафайет, находившийся вместе с армейским штабом в Гавре, мечтал устремиться к английским берегам с отрядом гренадер, но эта надежда таяла с каждым днём, как и численность войск из-за болезней. Последние иллюзии были развеяны холодным дыханием осени; новая Великая Армада оказалась для Альбиона не страшнее первой. Приезд в Гавр внука Франклина, который привёз Лафайету почётную шпагу с аллегорическими фигурами и названиями сражений с его участием, казался насмешкой судьбы; Жильбер был в большей степени смущён, чем польщён.

Адриенну отнюдь не радовало то, что она оказалась ясновидящей. Её беременность протекала тяжело; она пожелтела, подурнела, целыми днями не вставала с постели, мучась от болей в животе, изнурённая кровопусканиями и пиявками. Бедняжка даже не была на свадьбе Клотильды, чтобы не портить праздник своим бледным видом. И графиня фон Гунольштейн опять в Париже! Всегда весёлая, здоровая, пленительная и элегантная…

Впрочем, Жильбер проводил своё время не с ней, а с Франклином в Пасси. Они составляли планы новой экспедиции в Америку, и Лафайет возобновил осаду Верженна: корабли возьмём в Лорьяне, обмундирование и оружие закупим в Нанте, из королевского полка сформируем отряд, захватим батальон гренадер, я возьму отпуск и снова надену американский мундир, раз уж мне нельзя остаться во французском и командовать нашими офицерами… "Как бы ни был я счастлив во Франции, обласканный моим отечеством и королём, я так привык находиться подле Вас, я связан с Вами, с Америкой, с моими товарищами по оружию такою любовью, что момент моего отплытия в Вашу страну станет самым желанным и счастливым в моей жизни", — писал он Вашингтону.

Долгожданное письмо от "дорогого генерала" Жильбер получил только в середине декабря. Пока оно добралось в Париж через все препоны, новости утратили свежесть. Вашингтон писал, что объявление Испанией войны Англии вселило радость в сердца всех вигов, тогда как тори, напротив, сникли, подобно цветку на закате дня. Надежды, вызванные планами вторжения в Ирландию, захвата Менорки и Гибралтара, сменились всеобщей растерянностью, зато успехи графа д’Эстена снискали ему громкую славу. Американцы, всё лето безуспешно пытавшиеся вернуть Саванну, обратились за помощью к французам, однако удача изменила и д’Эстену: во время штурма он получил две пули и отступил с большими потерями, сняв осаду; Пулавский же, командовавший соединённой кавалерией, был смертельно ранен картечью. Неукротимый поляк, вечно рвущийся в бой, не дорожа ничьей жизнью, погубил в безумной атаке почти всю конницу, которую сам же и создал, но всё же умер он как герой, и американцы сохранят о нём память. А Вашингтон навсегда сохранит в своей душе тёплое чувство к маркизу, которого любит как сына. В сентябре в Фишкилл приезжал французский посол шевалье де Ла Люзерн с секретарём Франсуа Барбе-Марбуа; последний сообщил генералу, что видел Лафайета в Париже и что тот пользуется заслуженным уважением двора…

Фишкилл… Жильберу вспомнилось, как год назад, уже получив все бумаги от Конгресса, он внезапно заболел: боль в животе отдавалась в спине и в груди, он метался в жару, ловя пересохшими губами воздух, то просил пить, то корчился в спазмах над миской… Так продолжалось почти месяц, пока внезапное кровотечение из заднего прохода, напугавшее всех, не оказалось избавлением: после этого маркиз пошёл на поправку. Его выхаживал доктор Джон Кокран — главный врач и хирург армии Вашингтона; Жильбер помнит его умные глаза под высоким лбом, аккуратный прямой пробор… Вашингтон приезжал каждый день, но не входил в комнату больного, чтобы не обеспокоить, а только справлялся, не лучше ли ему…

Прекрасный, благородный человек! Жильбер мечтал оказаться на месте Джона Лоуренса, который вызвал на дуэль генерала Ли за клевету на Вашингтона и прострелил ему бок (но не рот, как Джон Кадваладер Конвею). Гамильтон был секундантом; его американские друзья защищали честь своего командира, а он? Он мог лишь твердить о славном генерале в Версале и рассказывать о нём своим парижским знакомым.

"Вернётесь ли Вы к нам во главе корпуса храбрых французов, если того потребуют обстоятельства, или как генерал-майор будете командовать дивизией американской армии, увижу ли я Вас в частной жизни как друга и товарища, после того как мечи и копья уступят место плугу и серпу, я буду рад приветствовать Вас на наших берегах, — говорилось в письме. — Если очаровательная спутница Вашего счастья согласится разделить с нами привычки и удовольствия жизни в полях, могу заверить от имени миссис Вашингтон, что она сделает всё возможное, чтобы маркизе было хорошо в Виргинии. Что до меня, я люблю всё, что Вам дорого, а потому разделяю Вашу радость от надежды вновь стать отцом и искренне поздравляю Вас и Вашу жену с этим новым залогом её любви к Вам".

За день до Рождества у Адриенны начались схватки. Боль то отступала, то возвращалась, сжимая тело своими кольцами, как удав, безжалостная, изнуряющая, отупляющая. Через несколько мучительных часов госпожа д’Айен послала за врачом; госпожа Кудрэ шептала молитвы. Когда воды отошли, у роженицы уже не было сил тужиться. Слыша крики жены, Жильбер то убегал в дальнюю комнату, закрывая уши руками, то возвращался: а вдруг ей что-нибудь понадобится? Он должен быть рядом. О Боже, как она страдает… Служанка вынесла из спальни ком окровавленного белья. Господи! Она жива? Из-за двери послышался крик — не Адриенны, а слабый, мяукающий плач новорождённого младенца.

Жильбер бросился туда, распахнул дверь, прыгал взглядом с врача на бледную госпожу д’Айен, со служанки на повитуху… Адриенна! У неё серое, незнакомое лицо; она смотрит на него. Потом переводит взгляд туда, откуда доносится покряхтывание и чмокающие звуки…

— Поздравляю, сударь, у вас сын!

— Сын?

Повитуха поднесла ему краснолицего младенца с зажмуренными глазками и чёрными волосиками на макушке, хотела было развернуть одеяльце, чтобы у отца не осталось сомнений, но Жильбер остановил её: он верит и так. Госпожа д’Айен позволила ему только пожать руку Адриенне и тотчас выпроводила, чтобы дать дочери отдохнуть.

Как обычно, младенца окрестили в домовой церкви и нарекли Жоржем Луи Жильбером, но маркиз всем говорил, что его сына зовут Джордж Вашингтон де Лафайет.

— А если у меня будет ещё дочь, — добавил он в разговоре с Франклином, явившимся с поздравлениями, — я назову её Виргинией.

— О, в таком случае у вас на очереди ещё двенадцать штатов, — лукаво ответил Франклин.

Адриенна была ещё слишком слаба и почти не вставала с постели. Лафайет приводил к ней в комнату Анастасию, чтобы играть с дочерью на глазах у жены. Резвая девочка уже вовсю лопотала и даже пела песенки; у Жильбера обрывалось сердце, когда она бросалась ему на шею с криком: "Папа!" Он брал её с собой кататься в карете, посвящал ей всё свободное время: хотел напитать себя ею, а её собой, чтобы она не забыла его, когда он снова уедет…

Маленького Жоржа с кормилицей госпожа д’Айен увезла в Версаль. Ребёнок родился слабеньким, и если случится несчастье, она на какое-то время скроет это от Адриенны. Бедная девочка сама полуживая, горе убьёт её. Как истерзалась Луиза, когда потеряла сына! Но будем молить Бога, чтобы этого не произошло, Господь милостив…

В конце января вернулся Луи де Ноайль, герой Гренады. Снова гости, визиты, праздники… Король наградил храброго виконта орденом Святого Людовика; Лафайет добился такого же креста для Жима, участвовавшего во всех важных сражениях в Америке, включая Монмутское позапрошлым летом, когда поле битвы осталось за американцами. Теперь оставалось самое трудное: объявить Адриенне, что он снова покидает её.