Дальше все происходило почти одновременно.

Вначале по ладони пробежала вибрация – Джим словно коснулся столба с высоковольтными проводами. Все тело резко передернулось. Миг – и это ощущение бесследно исчезло. Тут в голове снова грянула музыка, столь оглушительная, что даже последняя вспышка в сравнении с ней показалась шепотом в сравнении с воплем; Гарденер словно попал внутрь усилителя, транслирующего звук не наружу, а в себя.

Днем я не живу, пойми меня буквально, С девяти утра я тупо жду пяти, Чтобы снова стать веселым и нормальным И домой, к милашке, наконец, пой…[59]

Он раскрыл рот в беззвучном крике, но музыка резко оборвалась. Гарденер узнал песню – хит тех времен, когда он был младшим школьником. Позже он напоет отрывок, сверяясь с часами. Если стремительная вибрация длилась одну-две секунды, то взрыв оглушительной музыки – около двадцати; затем пошла кровь из носа. К слову: грохот терзал не уши, как вы могли бы подумать, а саму голову. Музыка проникала в мозг не через барабанные перепонки, но через треклятую стальную пластину.

Андерсон пошатнулась и всплеснула руками, словно запоздало желая упредить Джима об опасности. Предвкушение сменилось изумлением, испугом, потрясением, болью.

И в конце концов у Гарда прошла мигрень. То есть не просто прошла, а исчезла – окончательно и бесповоротно.

Зато из носа уже не текло, но било, как из фонтана.

– На, возьми. Боже! Гард, ты как?

– До свадьбы заживет, – ответил тот приглушенно, через ее носовой платок, скомканный и сильно прижатый к носу. Во рту стоял привкус липкой крови. – Бывало и хуже.

«Бывало, да… Но недолго».

Джим сидел, запрокинув голову, шагах в десяти от просеки, на поваленном дереве. Бобби смотрела на него с тревогой.

– Господи! Гард, я не знала, что так получится. Ты же мне веришь?

Тот кивнул. Он, конечно, не представлял себе, чего именно она ожидала… Но явно не этого.

– Ты слышала музыку?

– Не то чтобы напрямую… Скорее как эхо из твоей головы. Моя – чуть не лопнула.

– Правда?

– Ага. – Бобби невесело рассмеялась. – Обычно, попадая в толпу, я отключаю лишние голоса…

– А это возможно?

Гард убрал платок – тот вымок насквозь, хоть отжимай. Но все-таки кровотечение мало-помалу слабело… и слава богу. Бросив платок на землю, Джим принялся отрывать полу рубашки.

– Могу. Только… не совсем, – продолжала Бобби. – Чужие мысли не отключаются до конца, но я заставляю их звучать слабым шепотом, где-то на заднем плане.

– Это невероятно.

– А как же иначе? – Андерсон помрачнела. – Не выучись я этому трюку – торчала бы безвылазно дома. Помню, в Огасте, в субботу, решила приоткрыть свое сознание на улице, посмотреть, что из этого выйдет.

– Ну и как, посмотрела?

– Да. В голове словно смерч пронесся. Самое жуткое – эта дверь потом очень тяжело закрывается.

– А она… ну, этот барьер… как ты вообще его ставишь?

Роберта покачала головой:

– Трудно объяснить. Это как шевелить ушами – умеешь, и все тут. Или не умеешь.

Она прочистила горло и уставилась на свои ботинки, грязные и потрепанные, словно в них недели две пахали, почти не снимая. Бобби слабо улыбнулась одновременно застенчиво и забавно— и вдруг стала собой прежней. Той, что не отвернулась от Гарда, когда от него отказались все. Впервые Джим увидел ее именно такой, когда она была студенткой первого курса. Сам он был новоиспеченным преподавателем и безуспешно бился над диссертацией, которую, как уже тогда подозревал, никогда не закончит. Раздраженным с похмелья голосом он осведомился, что такое дательный падеж; никто из желторотых первокурсников не ответил, и Гард уже приготовился устроить им хороший разнос, как вдруг Роберта Андерсон (третье место в пятом ряду) подняла руку и выпалила ответ. Робкий, но абсолютно верный. Гарденер не удивился, узнав, что в средней школе она одна из всей группы взялась изучать латынь. Сейчас на ее лице появилась та же улыбка, и Гарда захлестнула щемящая нежность. Черт, нелегко ей пришлось в последнее время… Но это все еще она, та самая Бобби, можно даже не сомневаться.

– Я почти всегда отгораживаюсь барьером, – произнесла она. – Иначе получается, будто подсматриваешь в чужие окна. Помнишь, я говорила, что у почтальона кто-то появился на стороне? – Гарденер кивнул. – Мне вовсе не хочется этого знать. Или что какой-нибудь прохожий на улице страдает от клептомании, а другой потихоньку от всех выпивает… Как твой нос?

– Уже не течет. – Джим бросил окровавленный обрывок рубашки к носовому платку. – Значит, ты постоянно держишь блок?

– Да. Держу, и причин для этого более чем достаточно – моральных, этических, не говоря уже о том, что меня страшно напрягает постоянный шум в голове. С тобой можно не закрываться: к тебе в мысли не влезть при всем желании. Я пыталась несколько раз и пойму, если ты сейчас разозлишься, но тут уже мной двигало чистое любопытство, потому что других таких… э-э-э… непробиваемых… просто нет.

– Что, совсем никого?

– Совсем. Должна быть причина. Что-то вроде редкой группы крови. Может, в этом все дело?

– Извини, у меня первая.

Бобби хохотнула и поднялась.

– Идем обратно? Готов?

«Виновата пластина в моей голове, – чуть не сорвалось у него с языка. Но потом, сам не ведая почему, Джим решил смолчать. – Это она не дает подслушивать мои мысли. Не знаю почему, но так оно и есть».

– Да, все хорошо, – сказал он. – Мне бы сейчас…

(набраться)

…выпить чашку кофе для полного счастья.

– Идем. Я тебе налью.

Бобби воспринимала Гарда с искренней теплотой и нежностью, которые испытывала к нему и в худшие годы; в то же время она (строго говоря, уже не совсем она) холодно, очень внимательно наблюдала за ним со стороны. Оценивала. Задавалась вопросами. Действительно ли она

(они)

хочет, чтобы Гарденер вообще тут остался? Она

(они)

раньше думала, что с его приездом решится множество проблем: Гард присоединится к раскопкам, и Бобби уже не придется работать в одиночку… по крайней мере, на первой стадии… В одном он прав: попытки обойтись без чужой помощи едва не свели Роберту в могилу. Однако и ожидаемой перемены в нем почему-то не произошло. Только это дурацкое кровотечение из носа.

Если так дальше пойдет, Гарденер ни за что больше не прикоснется к этой штуковине. И тем более не решится взойти на борт.

А может, это необязательно? В конце концов, Питер тоже не прикасался, даже близко не подходил, но его катаракта… и возраст, неожиданно повернувший вспять…

Но здесь-то другое дело. Гард – человек, а не старый пес. Посмотри правде в глаза, Бобби: он совершенно не изменился.

Сразу – да.

А не виновата ли тут стальная пластина в черепе?

Возможно… Хотя с какой стати подобная мелочь должна на что-то влиять?

Бобби не знала ответа на этот вопрос, но почти не сомневалась в своей догадке.

Она была уверена, что не слукавила хотя бы в одном: прилетевшие на тарелке действительно умерли… а вот само судно – нет. Космический корабль излучал сквозь металлическую

(кожу)

обшивку невероятную, в своем роде живую энергию. И зона его воздействия наверняка расширялась с каждым дюймом освобожденной из-под земли поверхности. Эта энергия вступила с Гардом в контакт, а потом… что же случилось потом?

Неизвестно как преобразовалась во что-то другое и покинула его, напоследок взорвавшись короткой, невероятно мощной вспышкой – обрывком радиопередачи.

Так что же делать?

Бобби не знала, однако не волновалась об этом.

Ей просто скажут.

Когда придет время.

А пока с Гарда лучше глаз не спускать. Если бы только прочесть его мысли! Проклятье, насколько все стало бы проще!

Внутренний голос холодно проронил: «А ты напои его. И все сразу прочитаешь. Как в книге».