– Осторожно, ваша милость, не шевелитесь, иначе поранитесь, – снова зажужжала женским голосом противная муха. – Сейчас мы все уберем.

Сквозь затуманенное сознание Адольфо услышал звуки складываемых во что-то звеняще-железное осколков разбитой посуды. Это спровоцировало новую порцию нестерпимой головной боли. Она загудела, словно набатный колокол.

Виконт попытался заткнуть уши, но под пальцами левой руки ощутил нечто вязкое и липкое. Распечатав веки, увидел ладонь, испачканную запекшейся кровью. Мысли в голове ворочались тяжелыми булыжниками.

– Что, дьявол раздери, происходит? – единственный вопрос, который он сумел четко сформулировать перед тем, как сознание отправилось в гости к этому самому дьяволу.

Только к вечеру этого дня, когда Адольфо сидел в кресле с мокрым полотенцем на голове и пил приготовленный служанкой крепкий-прекрепкий кофе, в памяти стали всплывать кое-какие картинки.

Самое яркое воспоминание – потрясение от нового завещания отца, с которым его ознакомил Джузеппе Перони. Этим документом отец выкинул сына из своей жизни, как ненужную, давно надоевшую вещь. Как износившиеся сапоги или дырявую шляпу. После десяти лет разлуки он не только не сказал сыну и полслова, но даже не взглянул в его сторону.

Ко всему прочему составил абсолютно нелепое завещание, нарушающее право наследования. Адольфо был страшно уязвлен тем, что старик предпочел ему, пусть не родному, но вполне законному наследнику, которого перед Богом клялся любить как родного, неизвестную, только что появившуюся в их жизни девушку. Она, безусловно, ангельски хороша, но не это же побудило старика распорядиться имуществом подобным образом? Отец явно хотел этим жестом оскорбить, унизить сына. И, признаться откровенно, ему это, как всегда, удалось.

Адольфо не волновала (ну или почти не волновала) материальная сторона дела. Для жизни вполне хватало собственного дохода. Но то, как этим самым завещанием отец вытер об него ноги, было нестерпимо больно и обидно. Будь у графа малейшая возможность, он бы и фамилию ди Бароцци у сына отобрал.

От мыслей у виконта еще больше заболела и без того гудящая голова, а на скулах заиграли гневные желваки. Как же это горько и болезненно ощущать себя в собственной семье отщепенцем и неприкаянным бродягой!

Именно эта мысль и чувство нестерпимого, неконтролируемого гнева заставили вчера во весь опор гнать жеребца. Горячая испанская кровь требовала дать выплеск накопившейся злости. Он летел галопом, не разбирая дороги, словно сам дьявол дышал в затылок, пока бешено пульсирующая кровь не отлила от висков, а затуманенное яростью сознание не прорезала мысль: “Еще несколько минут такой неистовой скачки, и жеребца придется пристрелить”.

Когда конь с седоком наконец отдышались, Адольфо заметил при въезде в небольшой городок таверну с яркой вывеской “Таверна Пеллегрино[58]”. Подъехав ближе, выпрыгнул из седла и, привязав коня к стойлу, бросил выбежавшему прислужнику распоряжение дать животному воды и корма.

Таверна оказалась вполне достойным заведением, в котором отдыхали проезжавшие мимо путники. Завидев богато одетого гостя, хозяин таверны лично подбежал к Адольфо и, гостеприимно улыбаясь, проводил к лучшему столу. Виконт распорядился принести хорошего вина и закуску. Уже через несколько минут на столе появился кувшин с красным Лакрима Кристи[59], тимбалло[60] с кроликом, томатами, моцареллой и инвольтини[61] из баклажанов.

Есть не хотелось, а вот вино Адольфо пил много и жадно, как будто хотел затушить адово пекло, пожирающее его изнутри. За одним кувшином появился второй, потом третий. Поначалу гнетущие мысли и мрачное настроение не оставляли опьянению ни единого шанса. Но когда на столе появилась граппа[62], разум сдался и без боя проиграл выпивке. В этот вечер Адольфо нарушил главное правило: пить, когда хорошо, тогда тебе станет еще лучше, и не пить, когда тебе плохо, потому что станет во сто крат хуже.

К виконту то и дело пытались подсаживаться другие посетители таверны, с готовностью предлагая себя в собутыльники, но у Адольфо не было ни малейшего желания разбавлять компанию из себя самого, стакана и кувшина с выпивкой кем-то посторонним.

Мужчина позволял лишь двум трактирным красоткам-подавальщицам время от времени подсаживаться к нему на колени, одаривая их, в обмен на непристойные заигрывания, хаотичными пьяными поцелуями.

Отменное здоровье и хорошая физическая форма позволили виконту, несмотря на изрядное количество выпитого, без посторонней помощи взобраться верхом на коня.

Всю дорогу до виллы “Виньето” мозг Адольфо, затуманенный алкогольными парами, пытался постичь, что заставило отца выкинуть подобный фортель? За что старик настолько ненавидел его?

Надо признаться, Адольфо действительно не был примерным сыном. Но не сам ли граф ди Бароцци был тому виной? Именно он всегда отторгал пасынка, не хотел подарить ему ни капли любви, ни грамма отеческого уважения. Он никогда не считался с сыном, во всем навязывал свою волю, диктовал свои правила. Вполне естественно, такое поведение графа провоцировало Адольфо на бунт. Юный виконт очень долго желал быть любимым, желанным, принятым, но, отчаявшись получить все это, решил стать таким, каким его видел отец: беспутным, порочным и бесшабашным.

Погруженный в безрадостные мысли, усугубляемые тяжелым опьянением, Адольфо добрался до виллы ближе к рассвету. Ему открыл старый дворецкий, которого виконт помнил с детских лет. Слуга спросил, нужно ли разбудить кого-то, чтобы помочь его милости добраться до кровати, но Адольфо, не желавший никого видеть, ответил, что справится со всем сам.

Мужчина давно не был на этой вилле и слегка подзабыл расположение комнат. Когда он наконец добрался до своей спальни, удивился, что постель уже кем-то занята. Подойдя ближе, увидел спящую девушку. Адольфо не сразу понял, кто это, но потом пьяное сознание выдало запоздавшую мысль: это его жена. Кажется, ее зовут Бьянка.

Виконт присел на край кровати и стал рассматривать спящую. Красивое лицо юной графини было полно сонного умиротворения. Шелковистые волосы золотым дождем рассыпались по подушке. Видимо, ночью ей было жарко, и девушка машинально сдвинула вниз легкое шелковое покрывало, которое так и продолжала придерживать рукой возле бедра. Тонкая сорочка просвечивалась в струе проникающего через неплотно закрытые портьеры первоутреннего света. Сквозь тонкую кисею проглядывала упругая, прекрасная в своих очертаниях, девственная грудь.

– Интересно, почему старик отдал предпочтение красавице монахине? Недаром я всю жизнь избегал таких ангельских существ: они слишком милы и добры, и именно доброта позволяет дьяволу с легкостью проникать в их души, – такие вязкие, как смола в адских котлах, мысли ворочались в пьяном сознании виконта.

Адольфо провел рукой по обтянутой полупрозрачной материей аппетитной женской груди. Горошины сосков удивленно встрепенулись и доверчиво потянулись навстречу тому, кто невольно нарушил их сонную безмятежность. Эта соблазнительная и в то же время невинная картина всколыхнула внизу живота волну непристойной, животной похоти, одновременно родив в мозгу новый поток нетрезвого бессознательного:

– Что там говорил Перони? Наследство ди Бароцци достанется моему сыну. Моя участь – стать его опекуном и распорядителем. Вот же дьявол! Старик опять меня обскакал! Опять заставил жить по придуманному им сценарию. Получается, что я для него значу не больше, чем племенной бык-производитель?! Ну что же, если его сиятельство желает заполучить внука, то так тому и быть! Мне ничего не стоит оказать графу ди Бароцци такую любезность!

И Адольфо, в чем был, не раздеваясь, полез на кровать и жарким влажным поцелуем накрыл губы спящей жены…