– Так, посмотрим, правильно ли я все понял, Мэгз. У тебя парень погиб и дом сгорел. И вместо того, чтобы это оказалось тем, что любому в здравом уме было бы очевидно – неудачной школьной вечеринкой – у тебя какие-то полубредовые заявления насчет убийства с помощью колдовства. Надо полагать, с полетом на сраных метлах.
Меня передергивает. Шутки насчет метел считаются «оскорбительными и дискриминирующими» в применении к ведьмам, что легко может привести к автоматическому выговору за недостойное поведение. А Реми продолжает как ни в чем не бывало:
– И вишенка на этом многоярусном глазированном дерьмовом торте – это твои слова о том, что убийство с помощью колдовства запускает какое-то древнее правило из тех времен, когда дерюга считалась писком моды, по которому нарушителя карают смертью. А твоя якобы преступница – семнадцатилетняя школьница? Просто блинская дурь.
– Все примерно так и есть, сэр.
– Так что ты планируешь делать, агент Найт? Хочешь, чтобы я перекинул дело федералам? Пусть сами облажаются и расхлебывают дерьмо, если казнят ребенка. Ее не казнят, конечно. Губернатор ни за что на такое не пойдет. Но даже от самой возможности будет вонища.
От слов Реми у меня мороз по коже. Когда он произносит это вслух, то немыслимый вариант почему-то начинает казаться до ужаса вероятным. Харпер Фенн с ее печальным взглядом в камере смертников на много лет, пока законники будут спорить о ее судьбе? И несмотря на уверенность Реми, я не вижу гарантий того, что ее помилуют.
– Я не юрист, сэр, но судя по тому, как этот закон сформулирован, у губернатора не будет полномочий его отменить. Дело уйдет наверх.
Пусть наш губернатор здесь, в Коннектикуте, и состоит в либеральной партии, но сейчас Белый Дом и Сенат консервативные. Они должны отчитываться перед избирателями, а республиканцы относятся к колдовству гораздо более неприязненно, чем демократы. Да и Верховный Суд сейчас не особо расположен к ведьмам.
– Девушка не зарегистрирована?
– Ей еще нет восемнадцати, но – да. В школе и местной больнице пометки ПМ нет, а ее мать, местная ведьма, утверждает, что она лишена способностей.
– Тогда это будет не колдовство.
– Обвиняет ее сын местного шефа полиции.
– Что творится с этими деревенщинами? – Реми сводит кончики пальцев, взирая на печатку на левой руке. – Конечно, колдовством легко можно найти потерявшихся кошек и вылечить зубную боль. Но все остальное – это суеверие, плацебо, за которое в нашей стране цеплялись наши предки, чтобы оно помогло им наладить здесь жизнь.
Я ничего не отвечаю. Реми, как и все копы, яростный сторонник того, что мы можем увидеть, пощупать и доказать. Он считает, что его мозг, работающий со скоростью света, способен распутать все, что угодно. Как правило, это так: Реми к сорока годам вполне может стать комиссаром.
Однако иногда даже таких мозгов, как у него, оказывается мало. Их оказалось мало в деле Дженни Даунс. Я знаю, что Реми не меньше моего переживал из-за того, что нам не удалось добраться до Дженни вовремя. Я особо выделила ту виллу, как место где предположительное преступление – или магия – имели место, и надеюсь, что он сам сделает нужный вывод.
Он его делает.
– А как насчет того, чтобы следователь-маг исключил присутствие колдовства? Тогда ты в праве выяснять, что произошло на самом деле. Говоришь, парень был чист? Значит, виновато помещение. Что-то сломалось, он упал. Страховая компания может получить гражданский иск от родителей. Мы все знаем, что горе требует ответов, но иногда жизнь дает только смехотворное дерьмо. А если свидетель и его папаша начнут возникать из-за того, что ты не отнеслась к их заявлению серьезно, я тебя поддержу. Парнишка бросается дикими заявлениями насчет колдовства? Он просто расстроен. Это вполне понятно. Просто показывает, насколько сильно он потрясен. Просто супер-славный, а не психованный парень. И все выбираются из этого дерьма, благоухая как розочки. Ты все поняла?
– Поняла, Реми.
– Умница, Мэгз. Жду твоего скорого возвращения. Соскучился по нашим посиделкам за пончиками.
Я ухмыляюсь. Реми каждое утро в шесть приходит в спортзал. По-моему, он ни разу в жизни даже не посмотрел на быстрый углевод.
Я получила нужное разрешение. И заручилась поддержкой Реми.
Скоро я со всем этим разберусь.
24
Эбигейл
Прошла неделя.
Год. Вечность. Каждый день кажется бесконечным и невыносимым с тех пор, как Дэн погиб.
У его команды сегодня матч: «передача эстафеты», когда все поступившие в колледжи игроки встречаются с новыми талантами, которые придут им на смену.
Хочу ли я оказаться в привычной атмосфере шумного веселья, чтобы отвлечься? Вид лучших друзей Дэна – Фредди и всех остальных – наверняка поднимет мне настроение.
Или мне нужен вечер горя и траура – и мыслей о том, что парни так же подавлены? Могу ли я измерить их любовь к Дэну по тому, как они сожалеют о его уходе?
Нас с Майклом перед матчем встречает тренер и задерживает нас разговором. Я уже решаю, что мы пропустим розыгрыш мяча, но тут он смотрит на часы и ведет нас к нашим местам… и тут я понимаю. Когда мы входим, толпа на стадионе встает. На поле оркестр начинает играть боевой гимн «Спартанцев». Только никто не поет. Они молчат. Парни на поле прижимают ладони к сердцу.
У меня перехватывает дыхание. На громадном табло появилась фотография Дэна. Это его командный портрет: под мышкой у него шлем с маской. На строке внизу – его имя и знак «Спартанцев». Ниже – цифры, но в отличие от обычного, там не результаты его игр.
Там день его рождения и дата недельной давности. День, в который он умер.
Я проглатываю рыдание, а Майкл обнимает меня за плечи. Он прижимает меня к себе крепко. Слишком крепко. Он пытается удержать меня от какой-нибудь глупости, например, бурной истерики. Или я могла бы сорвать с ног туфли и швырнуть их в табло, потому что я не хочу видеть там эти даты. Я хочу видеть, как Дэн делает передачи, получает очки, завершает комбинации.
Мальчишки занимают места. Мне невыносимо смотреть на бывшего ученика, которого они включили в старшую команду вместо Дэна. С последними раскатами барабанной дроби матч начинается.
Майкл сидит рядом со мной. Взглядом он следит за игроками, но не думаю, чтобы он понимал, что происходит. Он никогда не ходил болеть за сына. Он оставался дома или в лаборатории и работал. Жалеет ли он сейчас об этом? Я всматриваюсь в его лицо, пытаясь хоть что-то на нем прочесть, но уже много лет я не могу понять, о чем он думает.
Без Дэна на поле игра не интересна и мне, так что я радуюсь, когда она заканчивается.
Когда игроки встречаются для прощального рукопожатия, я слышу в динамиках имя Дэна. Голос мне знаком: это Фредди Макконофи, лучший принимающий команды, и самый близкий друг Дэна после Джейкоба.
– … и сегодня вечером его родители с нами. Миссис Уитмен, профессор Уитмен, я говорю за всю команду: уход Дэна оставил громадную, громадную брешь не только в нашем нападении, но и в наших сердцах и нашей жизни.
Весь стадион затих, прожекторы притушили. Только Фредди стоит в ярком пятне света с микрофоном в крупной руке. По обе стороны от него выстроились «Спартанцы» со снятыми шлемами и склоненными головами. Члены тренерской группы и рефери держат кепки в руках.
Тренер берет микрофон и рассказывает о таланте Дэна. О том, как он в первый же игровой сезон разглядел его поразительный потенциал.
– Он всегда будет частью команды, – говорит он. – Spartana semper.
Он отводит микрофон, и стадион ревет ему в ответ:
– Spartana semper! Навсегда «Спартанец».
Теперь каждый из спартанцев по очереди говорит по паре фраз. Чему они научились у Дэниела. Как они его любили и как им восхищались. Некоторые вспоминают смешные случаи, и по стадиону разносится теплый смех. Эти парни преданы памяти Дэниела так же, как были преданы ему при жизни.