– Харпер? О чем ты?
– Харпер убила Дэна, – говорю я. – У полиции есть свидетель. Есть улики.
Сара отшатывается, словно я ее ударила. Из темноты доносится громкое мяуканье, и в комнату врывается Эйра. Кошка тычется лбом в щиколотку Сары, и та берет ее на руки, утыкаясь лицом в шерсть. Любой может заметить их общность, ведьмы и фамильяра. Между ними крепкие узы.
Такие узы были у меня с моим ребенком. Я до сих пор помню, как пахла кожа новорожденного Дэниела.
– Исключено, – говорит Сара. – Ты же знаешь, что наши принципы отвергают насилие по отношению к любому живому существу. А Дэн был чуть ли не на полметра выше нее и гораздо сильнее. Сделать это на вечеринке, в присутствии десятков свидетелей?
– Колдовство, – говорю я.
– Нет. Ты же знаешь, что это невозможно.
– Возможно. Это видели.
– Кто?
Я сжимаю зубы.
– Значит, ты имя назвать не можешь? Кто-то напился или накурился травки? Эби, скажи, кто это, и я быстро приведу их в чувство. Им должно быть стыдно, что они причинили тебе новую боль, когда…
– Сара, это может быть правдой?
То, как я говорю с ней, заставляет ее опешить – и наши взгляды встречаются. Сара все эти годы была мне подругой. Женщиной, которой я доверяла мои надежды и страхи. Она лгала мне – нам всем?
– Это неправда! Я тебе покажу.
Она ведет меня наверх. Покосившееся окошко на потоке впускает свет, что освещает стены. Они полностью завешаны всякой всячиной: семейные фотографии, старая карта пролива Лонг-Айленд, бледные акварели, зарисовки растений, деревянные маски, узорчатые керамические плитки. Полосы выцветшей ткани завязаны на балясинах, словно свадебные украшения. У самой площадки что-то щекочет мне щеку – и я отвожу алые ленты, свисающие с ивовой плетенки в форме обруча.
На второй двери слева – красивая табличка с именем Харпер. Я замираю, когда Сара перед ней останавливается. Я сейчас окажусь лицом к лицу с убийцей сына? У меня бешено колотится сердце, и мне вспоминается Сарин пузырек с фальшивым утешением. «Успокой сердце».
Тэд Болт намекнул, что Сара дала мне его намеренно, чтобы меня одурманить. Она и правда могла? Сара знает, что сделала ее дочь?
Женщина, которую я считала подругой, стучит в дверь и окликает дочь. Ответа нет.
– Видишь? – говорит она, распахивая дверь.
Это звучит яростно – почти обвиняюще. Словно она пытается доказать что-то не только мне, но и себе.
Комната Харпер – это полная противоположность остальному дому. Ее голые стены покрашены белой как мел краской, окно завешано несколькими слоями белого тюля, который колышется на ветру. Тут стоит двуспальная кровать: я зажмуриваюсь, стараясь не думать, лежала ли здесь Харпер с Дэном. Майкл был категорически против того, чтобы дети занимались «чем-то таким» в нашем доме.
Полки наполовину заставлены книгами, а наполовину – средствами по уходу за кожей (из тех, что можно купить в магазине, а не мамины зелья) и девичьими мелочами: щетка для волос, контурные карандаши для век, сережки, массивные серебряные кольца… Письменный стол выглядит аккуратно: компьютер, стакан с ручками и все. Книжная полка и кровать увиты гирляндами китайских фонариков. Мои глаза впиваются во все это, ища подсказки. Есть здесь что-то, что прошепчет: «Я собственность ведьмы. Я собственность убийцы?»
– Ничего, – говорит Сара. – Видишь? Совсем ничего. Никаких артефактов. Никаких гримуаров.
Она распахивает дверцы гардероба с такой силой, что они стукаются о стену. Содержимое такое же темное, насколько вся комната светлая. Сара лихорадочно открывает ящики, вытаскивая охапку стрингов и увеличивающих грудь лифчиков, словно это какие-то доказательства.
– Просто одежда. Обычная девичьи вещи.
Она плюхается на кровать, словно все силы ее вдруг покинули, и вытирает лицо. Когда она поворачивается ко мне, я вижу, что она плачет.
– Думаешь, я не знала бы, Эби? Моя родная дочь! Я для нее только и мечтала об этом.
– Почему ты так уверена?
– Из-за обряда. Ритуала Определения.
– Значит, он дал сбой.
Я смотрю на съежившуюся на краю матраса Сару. В нормальных обстоятельствах вид настолько расстроенной подруги меня больно ранил бы, но сейчас моих слез хватает только на моего сына и на меня саму.
Сара мотает головой.
– Он никогда не дает сбоя.
14
Сара
Устами Эбигейл говорит ее горе. Конечно же. Не могла же она поверить этой надуманной истории про полицию, улики и колдовство!
Я – единственная ведьма в Санктуарии. Эбигейл это знает. Тэд Болт это знает. Все это знают. И все знают, что это – мое горе.
Так что я подробно рассказываю ей об Определении Харпер. Я после него была сама не своя, и выстояла только благодаря подругам: Бриджит, Джулии и Эбигейл. Но я никогда не рассказывала им всего. Это было бы нарушением прав Харпер: ведь это она попросила, чтобы на обряде никто не присутствовал.
В ведьмовских семьях этот обряд – большой праздник. Представьте себе христианскую конфирмацию, иудейский бар-мицва, шестнадцатилетие и студенческий бал вместе взятые. Родные ведьмы и неодаренные члены ковена съезжаются со всех концов страны, чтобы одарить ее своей любовью и благословениями.
Мое собственное Определение стало одним из самых счастливых дней моей жизни. Его провели через несколько недель после моего тринадцатого дня рождения на поле, принадлежавшем моей бабушке, неподалеку от их с дедушкой дома. Там был ручей и заросли орешника: хорошее место для магии.
Бабушка развесила по деревьям фонари и расставила на длинном столе мои любимые блюда: пирог со сладким картофелем, макароны с сыром, шарлотка. Для взрослых было шампанское, а для нас, детей, вино из одуванчиков. Мы танцевали и бесились, а на восходе луны бабушка провела мое Определение.
Я помню свои ощущения, когда она завершила заклинания – и я вдруг увидела. Мы все увидели. Моя магия ярко засияла во мне. На несколько мгновений ты превращаешься в человека-светлячка. Магия освещает тебя изнутри и искрами сыплется с тебя, словно пыльца феи. Это быстро гаснет, но ты уже никогда не забудешь, что в тебе заключено.
Бабушка всегда повторяла мне, что ведьма должна проявлять этот свет во всем, что делает.
Когда Харпер была маленькая, я мечтала об ее Определении. То поле по-прежнему принадлежит нашей семье: я хожу туда собирать ингредиенты. Я не рассчитывала, что мама приедет из Флориды: я помнила, как на моем празднике она сидела одна и отказывалась принимать поздравления. Мне потом рассказывали, что она напилась и вела себя гадко. Но мои тетки, дядья и двоюродные братья и сестры ни за что этот день не пропустят. Как и те члены бабушкиного ковена, которые еще живы. Плюс мой собственный ковен: Бриджит, Джулия и Эбигейл со своими детьми и партнерами. Харпер тоже постоянно об этом говорила: «Когда я Определюсь», – твердила она. А я хохотала и говорила, что она родилась уже определившейся.
Но чем меньше оставалось до Определения, тем реже она об этом говорила. Поначалу я не могла этого понять. Я думала, уж не видела ли она то, что тогда происходило… может, это ее испугало, и она стала страшиться той силы, которую обретет. Я пыталась с ней об этом поговорить, вытянуть из нее, видела ли она что-то или, может, заподозрила, но она только сильнее замыкалась.
Когда я начала планировать праздник, она умоляла меня ничего не устраивать. «Я не хочу, чтобы кто-то там был». Я не могла ее понять, была уверена, что она передумает. Но ее день рождения приближался, а она была все так же тверда.
Я даже не заподозрила истинной причины ее нежелания праздновать Определение.
С тех пор прошло уже почти пять лет. Теплый сентябрьский вечер, через два месяца после того, как Харпер исполнилось тринадцать. Я уступила ее желанию: никакого праздника. Никаких свидетелей. Но я собрала пикник из ее любимых блюд. Я была уверена, что это просто нервы, вполне объяснимое волнение любого ребенка, достигшего первой важной вехи своей жизни. Когда все закончится, она будет в восторге. Но мы ни крошки не съели из того, что я приготовила.