Помню свое удивление, когда Харпер сказала мне, что с ним встречается.
Ужас, с которым я читала смс-ки Харпер с той вечеринки.
Что же произошло на этой вилле в тот вечер?
Я волновалась насчет того, что оставлю следы, но толстый слой золы на полу уже истоптан десятками ног: школьники, эксперты, полицейские. Если она и содержала какие-то тайны, они давно утеряны.
По крайней мере, для невооруженного взгляда.
Я засовываю руку в полотняную сумку для покупок и вытаскиваю длинный прут из орешника. Он раздвоен, и я берусь руками за оба конца.
Я получила свою лозу в двенадцать лет. Как-то в полнолуние за город меня отвезла бабушка, у которой я оставалась ночевать. (Мама всегда была в курсе, когда мы занимались колдовством, но о подробностях никогда не спрашивала). Бабушка натерла мне кисти рук соком омелы, обвязала оба запястья красной ниткой и положила на ладонь свой серебряный серп. А потом повела меня на холм с рощей и объяснила, что надо искать.
Я примерно час выбирала ту палку, которую сейчас держу. Бабушка подсказывала мне слова и жесты, с которыми надо было приложить лезвие к дереву. Срезав ветку, я проколола себе большой палец и запечатала пенечек своей кровью. Так устроена магия. Это – обмен. «Отдать что-то за то, что получила», – так всегда говорила бабушка.
В холле я вешаю сумку на плечо и поднимаю рогатину перед собой, бормоча нужные заклинания. Для поиска с орешником я, как правило, использую древнекельтский. Эту магию отточили на туманных островах, полных скал и предательства.
Дерево слабо вибрирует у меня в руках – и я не могу сдержать улыбку. Потому что здесь, у входа, я чувствую волнение. Возбуждение и предвкушение. Могу представить себе, как ребята собирались: девочки подкрепили уверенность в себе косметикой и тщательно подобранными нарядами, мальчики – энергетиками и напускной храбростью. Я вспоминаю то, что чувствовала в свои восемнадцать лет – и это действует, словно наркотик.
Волна эмоций участников вечеринки омывает меня, когда я прохожу дальше в дом. За юношеским гормональным фоном я ощущаю более мрачные потоки: тревога, неуверенность, ревность и жажда.
Я опускаю лозу и продвигаюсь дальше по холлу, сначала просто осматривая все обычным взглядом. Здесь пожар был самым сильным, и я ничем не помогу Харпер, если сломаю ногу, провалившись сквозь половицы. Напротив меня – та самая лестница. Круглая головка стойки перил в самом низу обуглена, словно колдовская кукла, которую сожгли, чтобы наложить проклятие на ее человеческое воплощение. Середина лестницы обрушилась, а дальше перила сохранились. Они проходят мимо высокой и широкой стены. Раньше белая, она исчерчена серым и черным, словно полотно абстракциониста, за которое Джулия готова отдать целое состояние.
Наверху – площадка, с которой упал Дэниел. Перила остались целы. Мне они выше пояса, но для такого высокого парня как Дэниел они оказались бы ниже. Легко представить себе, что он споткнулся или пьяно пошатнулся – и перемещение его собственного центра тяжести заставило его через них перевалиться.
Мой взгляд прослеживает траекторию его короткого спуска. Здесь. В центре этого открытого пространства он приземлился бы. Если он падал головой вниз, то шея переломилась бы. Типичная травма.
Все это мне слишком знакомо.
Меня посещает мрачная мысль, но я ее отгоняю и снова начинаю разыгрывать копа.
Я представляю себе панику, вызванную падением Дэна. Ребята бросились ему на помощь или в ужасе застыли? Был ли он еще жив, когда упал? Можно ли было его спасти?
Могла бы я его спасти, если бы я была в доме?
Но еще был пожар. Видимо, он разгорелся быстро. Несчастный случай или неудачное озорство? Могу представить себе, как ребята несутся к выходу. Втягивают чистый воздух на улице, набирают на телефонах 911, говорят себе, что отряд экстренной помощи займется и пожаром, и их пострадавшим другом.
Неудивительно, что Эбигейл обезумела от потери. И, возможно, Харпер гложет вина – если она убежала оттуда вместе со всеми и оставила Дэниела там лежать. Нужно будет сказать ей, что тут стыдиться нечего. Инстинкт самосохранения – один из базовых, он отключается только у родителей.
Больше мой разум ничего о вероятных событиях сказать не может. А мое искусство поведает ту же историю?
Я стараюсь успокоиться и снова поднимаю лозу, готовясь к неизбежному: я буду ощущать все: панику и страх ребят, их ужас и горе.
И я зажмуриваюсь, как от удара. Слишком много эмоций от слишком большого количества людей. Слишком сильных эмоций. Они рвут меня, словно когти.
И тут меня настигает еще одно – и я ахаю и падаю на колени. Лоза выпадает из трясущихся пальцев. Я давлюсь и сплевываю в золу, чтобы не задохнуться.
Магия.
Мощная, жестокая магия.
Достаточно сильная, чтобы сжечь дом и убить парня.
Я осознаю то, о чем до этой минуты не подозревала: я в Санктуарии не единственная ведьма.
20
Мэгги
– Э… босс?
Это Честер. Я как раз читала свой отчет шестилетней давности, пытаясь понять, следует ли принять во внимание общий с текущим расследованием состав действующих лиц, или же это чистой воды совпадение, когда в дверь заглянул мой помощник.
– Вас к телефону. Берил Варли из «Сентинел». Она их новостной редактор – вполне вменяемая.
– Поняла.
Пока нас соединяют, я готовлюсь к вопросу о том, правда ли, что у нас имеется обвинение в убийстве с помощью колдовства, потому что в таком городке, как Санктуарий, новость о показаниях Джейка обязательно рано или поздно разойдется. Пора задействовать старое верное «Без комментариев».
Однако, когда Берил Варли выходит на связь, она действует совершенно по-другому. Видимо, дело в том, что это и правда местная газета, а не «Вашингтон пост». Варли живет рядом с людьми, о которых пишет.
– Наш стажер только что сообщила мне кое-что о трагедии Уитмена, – говорит она. – Я решила, что вам это следует знать.
– Очень вам благодарна, миз Варли.
– Это гадость, но… – она неуверенно смеется, – вы ведь коп. Видели вещи и похуже. Только… почему нынешние девушки допускают подобные съемки? Они ведь должны знать, что в итоге это увидит весь интернет. Я отправлю вам ссылку. Это… как оно там? Скриншот! Я перешлю вам скриншот, агент, потому что часто эти штуки быстро стирают.
– Вы очень любезны, мэм.
Я едва успеваю продиктовать свой адрес, как она начинает говорить снова:
– И на странице в память о Дэниеле к тому же! Просто отвратительно. Что подумает его бедная мать? Эти подростки вообще хоть немного думают о других?
Взгляды Берил Варли пришли из другой эпохи, но, думаю, они вполне подходят для популярных высказываний: всегда проще винить молодежь, а не помогать ей. Я рисую облаченную в кардиган милую старушку – возможно, окончившую один из не особо хороших женских колледжей – когда она вставляет вопрос так непринужденно, что я чуть было не отвечаю, не успев понять, что она сделала.
– Надо полагать, Харпер Фенн не фигурирует в расследовании смерти Дэниела Уитмена, агент?
– Извините, миз Варли, но на данном этапе я не стану ничего комментировать. Вы же знаете порядок. Глубоко вам благодарна за обращение.
Я вешаю трубку, чтобы предотвратить новые нежелательные вопросы – и ощущаю, что трубка внезапно стала скользкой. И тут до меня впервые доходит, какая колоссально-дерьмовая шумиха поднимется в СМИ, если Джейк Болт не отступится от своего заявления, а его отец продолжит его поддерживать.
В нашей стране уже очень давно никого не казнили за убийство с использованием сверхъестественных сил. Видимо потому, что последнее дело стало одним из крупнейших скандалов в судебной истории. В полицейской академии ему посвятили семинар в качестве предостережения против ошибочного приговора – и такие истории не забываются.