И сразу стало ясно, что грешник пьян. Скорее всего, это был какой-то уголовник, которого подрезали в пьяной драке. Протрезвев, те, кто его резал, клялись на могиле погибшего товарища отомстить за него и не забыть его старушку-маму. Обычно о клятвах и старушке-маме забывали, едва выветривался хмель после поминок.
Черти принялись подозрительно вглядываться в Лютикова, и Владимиру Алексеевичу стало не по себе. Кто знает, может, у них и беглые имеются, по приметам на него, Лютикова, похожие. При жизни Лютиков читал роман о том, как один известный грешник в женском теле из Ада бежал и приличную заварушку на Земле устроил. Раньше Владимир Алексеевич считал, что эту историю автор придумал. Оказалось, такой побег и в самом деле имел место и много неприятностей разным должностным лицам Инферно доставил. Вот и теперь Лютиков опасался, что его примут за какого-нибудь беглеца или, того хуже, за шпиона, выведывающего секреты темной стороны Силы. А что? Запросто. Засунут в котел, взывай потом к милосердию, объясняй про ошибку!
Обошлось.
Черти поволокли своего подопечного дальше. Хвосты у них возбужденно стояли, глаза блестели — если бы не окружающая обстановка да не дергающиеся пятачки, легко было бы их спутать с милиционерами, охраняющими линию скоростного трамвая.
Лютиков долго кружил у входа в Инферно, наконец решился и вошел.
Поначалу ему показалось, что ничего не изменилось.
В огромном вестибюле, покачиваясь, стоял рыжий лохматый черт с налитыми кровью глазами, а вокруг него, размахивая руками и лягаясь копытами, кружилось несколько мелких бесов, из тех, кого и на земле всегда называли с маленькой буквы. Рыжий черт время от времени тяжелым ударом укладывал одного из бесов отдыхать на пол, но остальные были все так же полны дерзкого и хищного азарта и не теряли надежды.
Из глубин доносилась рваная ритмичная музыка. Время от времени в полутьме каменных коридоров что-то разноцветно полыхало.
Лютиков растерянно огляделся по сторонам и увидел старушку. Старушка, разумеется, была рогата и подслеповата, пятачок ее сморщился от прожитых лет, рога обросли каким-то мхом. Старушка, не обращая внимания на дерущихся, ловко и быстро вязала на спицах нечто, напоминающее бурую шкуру — видать, сыночку или внучку гондобила какую-то обнову.
Вот к ней Лютиков и подошел со своим неловким: «Мамаша, не подскажете…»
Чертовка на секунду перестала вязать, вскинула на Лютикова изумленный оранжевый глаз, интересуясь, кто это к ней в сынки набивается, хрюкнула сдержанно-сдавленным смешком и снова обратилась к вязанию.
Тут и Лютиков осознал всю бестактность своего поведения. Ты сначала рогами обзаведись, а потом уже в родственники лезь! Но иного обращения к вяжущей старушенции Лютиков и придумать не мог. Называть ее сударыней было глупо, мадам — тоже выглядело как-то дико, а уж привычных Лютикову земных обращений лучше вообще было не употреблять.
Надо сказать, что сложности эти не надуманы.
Не придумали мы в России обращения к женщине независимо от ее возраста. Вот и обращаемся в гастрономе к сорокалетней дебелой даме: «Девушка, взвесьте мне во-он тот кусочек сыру!» Продавщице, естественно, лестно, что ее за девушку держат, но сам ты всегда испытываешь чувство неловкости. А в самом деле, ну как еще ее назвать? Гражданкой? Все мы граждане нашей великой страны, но тут ведь человек на своем рабочем месте находится. Это милиционер ей может сказать: «Гражданка Семенова, почему вы обвесили покупателя на сорок семь граммов?». И тут же акт на нее составить. Госпожой твоей эта продавщица не является, для сударыни личиком не вышла, мадам ее тоже не назовешь, за такое обращение можно и селедкой по физиономии схлопотать. И за неосторожно оброненное обращение «дамочка» тоже ответишь.
Можно, конечно, разбежаться с фамильярным: «Цыпочка, ласточка, кинь-ка на весы вон тот кусочек колбаски, да попластай потоньше — меня мужики в беседке ждут!» Так ведь и тут еще непонятно, на кого нарвешься и чем это тебе будет грозить. Вполне вероятно, что у продавщицы муж тоже по беседкам сидит. А какой женщине это нравится?
Вот такие же муки сейчас испытал и Лютиков, прикидывая, как ему повежливее обратиться к инфернальной старушке.
Неловко запинаясь, Владимир Алексеевич принялся излагать старой чертовке суть своей просьбы. Движение спиц постепенно замедлялось, наконец старушка отложила вязание в сторону.
— Так ты из Рая, милок? — с видимым отвращением спросила она. — Другого бы я так наладила, но коли ты нашего Егоршу ищешь… Иди, родимый, как раз он сейчас в бар «За Ахероном» направился. Беги, милок, может, ты его там и застанешь, пропади ты пропадом, праведная душа!
Глава двадцать третья
В баре царил полумрак и негромко играла музыка. Поль Мориа всегда нравился Лютикову. Он огляделся по сторонам, но Кердьегора не было видно.
Вообще для Лютикова все бесы были на одну морду. Как азиаты для европейца. В таких случаях лучше всего спросить кого-то. Лютиков так и поступил. Он направился к стойке, стараясь держаться уверенно и беззаботно.
Спросить о Кердьегоре он не успел.
Стоявшая за стойкой чертовка с рыжими волосами и стройненькой фигурой повернулась к нему, ослепительно сверкнула милыми, немного выступающими клычками и весело вскричала: «Хай!»
Тут и Лютиков ее узнал.
Жанной ее звали, в прошлое посещение Инферно было у нее желание потанцевать с поэтом, но муза Нинель этому воспротивилась. Еще и напугала Владимира Алексеевича разными страшными историями о том, что иной раз происходит с заблудшими душами в Аду.
— Здравствуйте, Жанна, — сказал с некоторым облегчением Лютиков. Хоть и была эта самая Жанна существом чуждого ему мира, но все-таки знакомым. Так обычно бывает в темном жутком подземелье, когда подспудно ожидаешь чудовища, а видишь обычного убийцу с молотком в руке. Да и миленькая она все-таки была, несмотря на ее рожки и небольшие клыки.
— Ты не меня ищешь? — кокетливо заулыбалась случайная знакомая.
— Вообще-то я ищу беса одного, — сказал Лютиков. — Кердьегором его зовут. Но я рад вас видеть, Жанночка.
По личику было видно, что инфернальной девице понравилось, что Лютиков запомнил ее имя. Еще больше ей понравилось имя Лютикова, когда он представился.
— Ой! — радостно сказала Жанна. — Вам имя идет, Володенька. А я от него просто тащусь. Был у меня один знакомый, его тоже Владимиром звали. Отчаянный был мальчик. Ему что на черта с кулаками полезть, что на Беса нарваться! Вовочка, зачем вам наш Кирчик сдался? Я — лучше!
Лютиков ничего не имел против этих слов. Симпатичная Жанночка и в самом деле была лучше сумрачного и полного уверенности в себе беса, но он принялся долго и путано объяснять Жанне причины, заставившие его искать беса.
— Эта та райская чувырла? — спросила с гримаской инфернальная девушка. — Чего ты волнуешься, Володенька? Таскается, небось, по мужикам. Ты посиди немного, я сейчас подменюсь, и мы с тобой оттянемся по полной программе, — с этими словами Жанна кокетливо и обещающе облизала влажные розовые губки.
Наверное, точно так же себя чувствуют мухи, которые в радостный солнечный день неожиданно для себя вляпались в паутину. Слаб духом своим мужик, не может он уберечься от соблазнов даже после смерти. Автор твердо уверен в существовании загробной жизни еще и потому, что видел в морге мужика, пенис которого находился в состоянии эрекции несколько суток после кончины. Медики, правда, находили этому естественное анатомическое объяснение, но хотелось бы все-таки узнать, что видела душа покойника в момент своего отделения от тела? Не иначе как нечто соблазнительное и порочное! История, конечно, удивительная, но ведь нельзя не верить собственным глазам, верно?
И неизвестно, что случилось бы с нестойким в плане морали поэтом, пусть и крайне обеспокоенным исчезновением музы, но и оттого нуждающимся в утешении, если бы над столиком, за который присел Лютиков, не послышался спокойный и оттого спасительный голос беса Кердьегора:
