— Жил я тогда в Красной Заре рядом с прудом. Деревня это такая в Царицынской области. Нет, все было хорошо, жил справно, как это обычно говорят — сыт, пьян и нос в табаке. Двух коров держали, по весне на выкорм трех подсвинков брали, а уж гусей, скажем, или кур, тех даже особо не считали. Ага. Жена моя Катерина была ласковая такая, чуть волю дай, сразу обниматься и целоваться лезет. Ну такая справная, вся в ямочках. Ага. A в соседях у меня хороший мужик был, Иван Укустов, трактористом на фермерской МТС работал. У того тоже жена, только мою Катериной звали, а его жинку — Ольгой. Aгa. A вот жены у нас разные были. Моя, как я уже говорил, ласковая, а его такая суровая, лишний раз слова доброго не скажет, все брови хмурит.

Грешник вел свой рассказ, а вокруг разворачивалась ночная вакханалия, но Лютикова это трогало мало, он все смотрел, как бес увивается вокруг музы, вот уже ручку ей пытался поцеловать, скотина галантная! Глядя на поползновения беса, Лютиков мрачнел и не обращал внимания на грешника, который продолжал свой рассказ и уже добрался до момента, когда сосед рассказал ему о том, что жена грешника изменяет ему с участковым милиционером.

— Жене я, конечно, ничего не сказал, а сам решил их с Васькой ущучить, — меланхолично рассказывал грешник. — Вечером говорю жене, что поеду к брату, кабана помогу резать. Ей бы дуре сообразить, какой дурак кабана до морозов резать будет, только она, как чикомас, наживу взяла полной глоткой. Кабана резать, тут без самогонки не обойтись. Ага. A коли пьянка будет, естественно, ночевать я у брата останусь.

Нет, эта рогатая скотина положительно выводила Владимира Лютикова из себя. Бес на Лютика изредка поглядывал нагло и высокомерно, а сам музе ручку принялся наглаживать. Лютиков аж зубами скрипнул, на что сидящий напротив рассказчик сразу же отреагировал:

— Я тоже чуть зубы не стер. Дождался самого разгару, когда койка ходуном ходить станет, вылез из ухоронки — и к выключателю. Щелк! Ага, ослепил голубков! Вскочили, оторвались друг от друга, щурятся, пытаясь понять, что случилось. А что случилось? Хозяин некстати домой пришел! Ага.

Ваську я за дверь выставил, одежды ему не отдал, пусть голяком на другой край деревни добирается. Запер дверь, повернулся к Катерине: ну, голубушка, поизмывалась ты надо мной, теперь мой черед настал. Она, разумеется, голяком, достал я из угла банку с клеевой побелкой, на ремонт приготовленную, вылил ее на мою благоверную, да неверную… А потом вспорол перины да подушки и вывалял изменщицу в пуху. Обвалял как следует и голяком же на баз выкинул — иди, голуба, на все четыре стороны. Ага.

Катерина кинулась к сестре своей Лизавете, что на соседней улице жила. А куда ей еще кидаться, как не к родне? Лизавета дверь открыла, а на нее как бросится чудище пушистое да мягкое! Лизавета — брык на пол. Сердчишко не выдержало, ага. Тут на ее крик муж выскакивает. Видит, жена на полу лежит, а на ней чудище лохматое орет. Схватил мужик топор, обухом чудище огладил и бегом в милицию, рассказать о чудовище. Милиция быстро во всем разобралась, да что поделать — Катька моя с Лизаветой уж холодеть начали, а утром к Василию приехал, а тот в петельке покачивается. Ага.

До смерти мне за то ничего не было. Нет таких законов на земле, чтобы обманутые мужья страдали, ежели они и преступления никакого не совершили. Бабу в пуху обвалять — разве то преступление? Восстановление справедливости, ага!

Грешник помолчал немного, словно закончил тяжелую работу, опрокинул в широкий рот половину содержимого стакана и с неожиданной обидой продолжил:

— А тут со мной и разговаривать не стали. «Рок-н-ролл любишь?» — «Да какой еще рок-н-ролл?!» — «Ясно… Эротические стихи пишешь? Сексуальные романы сочиняешь?»

Какие там стихи! У меня вся жизнь сплошной эротический роман!

«Может, — говорят, — ты скульптурой обнаженной увлекаешься? Или, на худой конец, любительские порнофильмы снимаешь?» — «Да чем же, — говорю, — я их снимать-то мог? Может, и снял бы, если бы средства на камеру были!» — «Тогда, — говорят, — извиняй, твой ярус одиннадцатый, круг будет второй».

Кукую. А за что, спрашивается? Ну, облил клеем, ну, в пуху извалял… Так я же сам потом без перин исстрадался! Ты-то сам, в каком кругу обитаешь?

Неожиданный вопрос поставил Лютикова в тупик. Некоторое время он лихорадочно вспоминал Данте, которого почти не помнил, наконец, брякнул наугад:

— В шестом.

Грешник воззрился на него с неожиданным уважением:

— Выходит, диссидент?

Неизвестно, как Лютиков из этой ситуации выкрутился, но тут неожиданно к столу вернулась веселая муза Нинель.

При виде ее грешник ссутулился и весь как-то усох, неуловимо он скользнул от стола, даже выпивку свою оставил.

— Чует кошка, чье мясо сожрала! — злорадно сказала муза. — Я тебе говорила, Лютик, будь осторожнее. Это ведь стукач местный, его здесь все знают, ходит, козел, по столикам, вынюхивает! Меня о нем не один раз предупреждали! Будет еще в душу лезть, гони его, Лютик, в шею!

— Это правда, что из-за его ревности трое погибло? — спросил Лютиков, глядя, как грешник лавирует между столов.

— Четверо, — поправила муза. — Бесы рассказывали, что на следующий после случившегося день его родную матушку инсульт разбил! Охота тебе на эту гниду время тратить? Пойдем, я тебя с местными познакомлю, сам увидишь, какие это интересные бесы, с ними на любую тему потолковать можно. Прикинь, Лютик, Евангелие наизусть шпарят!

— Евангелие-то им зачем? — удивился поэт.

— Считают, чтобы с врагом бороться, надо знать его хорошо.

Правильно говорят, что первое впечатление бывает обманчивым. Это из-за музы Нинель бес показался наглым и бесцеремонным, а оказался на самом деле приятным и обходительным, куда до него дипломатам и свидетелям Иеговы! Вскочил из-за столика, потряс руку Владимира Алексеевича, блеснул глазом.

— Читал. Наслышан. Очень неплохо.

Лютиков почувствовал, что польщен. Надо же, бесы его читают! И не просто читают, что-то интересное для себя находят.

Это только в священных книгах бесы были мелки и глуповаты. В собеседнике Лютикова чувствовалась начитанность и выучка, сразу было видно, что в изучении наук бес времени не терял, да и саму возможность учиться почитал за нечаянный дар и великое благо.

— Не знаю, как к вашему комплименту и относиться, — с легкой улыбкой сказал Лютиков. — Мы же с вами — идеологические противники, уважаемый? Но муза нас не познакомила…

— Да я вас заочно знаю, — сказал бес. — А мое имя… Ну что оно вам, зовите меня Кердьегором[24], если вам обязательно хочется меня персонифицировать.

— И в качестве кого вы тут… — Лютиков выразительно повел рукой, — подвизаетесь?

Бес ухмыльнулся.

— Я здесь не подвизаюсь, — сказал он. — Кем я могу быть в родном доме, Владимир Алексеевич? А пока я вольный студент и с профессией будущей еще не определился. Как подумаешь, сколько в мире занятного и удивительного, глаза разбегаются. Но я не тороплюсь, в отличие от ваших возможностей, мои значительно шире. Это ведь неудивительно — Вечность впереди!

— Личное бессмертие? — уточнил поэт.

Кердьегор замялся, почесывая подбородок, на котором аккуратным клинышком темнела небольшая бородка.

— Все немного сложнее, Владимир Алексеевич, — сказал он. — Однако не буду засорять ненужными деталями ваше поэтическое восприятие окружающего. Вы, наверное, Данте себя ощущаете, а музе место Вергилия определили? Правда, земная жизнь вами пройдена не до половины, а до самого конца, да и обстановочка ничем не напоминает тот страшный лес, о котором рассказывал сказочки Данте. Верно, Владимир Алексеевич?

— Но котлы-то есть, — не удержался Лютиков.

Кердьегор погрозил ему пальцем лапы, и Лютиков обратил внимание, что когти беса тщательно ухожены, даже маникюр им сделан.

— Не передергивайте, Владимир Алексеевич, — сказал бес. — Вы бы сами удивились, если бы котлов и пыток не было. Что же нам было делать с садистами и убийцами? Заботой их окружить, холить их и лелеять?