Голос фон Поста донесся до меня, еще когда мы только подходили к салону.

– …и тут я сказал ему, что сделать это нет никакой возможности. Но он настаивал. Даже слушать не желал, хотя…

Лотта постучала в дверь, тут же открыла – и мы резко остановились. Юн и Катя стояли в дальнем углу, Катя спиной к окну, Юн, опираясь рукой о стену, нависал над Катей, словно преграждая ей путь. Он стоял слишком близко к Кате, но это не бросилось бы в глаза, если бы не страдальческое выражение на Катином лице и не ее явное облегчение при виде нас.

– Отлично! Вот и тарелки!

Юн, судя по всему, отнюдь не чувствовал себя неловко. Он выглядел скорее довольным. Его явно не смущало, что он стоит слишком близко к женщине, которой это не нравится. Старая история.

Я не видела лица Лотты, но она выпрямилась и позволила себе долгий вздох, словно не в первый раз становится свидетельницей подобного. Да так, вероятно, и было. Конференции, ужины, застолья с выпивкой. Стремительно пьянеющие мужчины с толстыми кошельками и обширными привилегиями, пившие водку рюмка за рюмкой, становились все более непредсказуемыми и неосторожными, все более жадными и настойчивыми, все более склонными возложить вину на тех, кто скажет “нет”, и на тех, кто скажет “да”. Она сама захотела. Чертова ханжа. Несмотря на все государственные проекты, несмотря на программные документы о равноправии, воз был и ныне там.

– Ни в коем случае не хотели помешать, но мы пришли накрыть на стол.

Лотта решительно прошагала к столу и взялась за скатерть, сложенную на палисандровой столешнице. Катя, воспользовавшись случаем, шмыгнула мимо Юна, взялась за другой конец скатерти и помогла Лотте ровно постелить ее на стол. Я вошла и с понятными трудностями сгрузила колеблющуюся стопку тарелок на сервировочный столик. Юн так и стоял у стены, покачиваясь на каблуках и с бокалом в руке. Ему явно не приходило в голову предложить нам помощь.

Катя бросила на меня взгляд – подыграю ли я ей? – и громко сказала:

– Кто-нибудь знает, где бокалы? Здесь только рюмки для десертного вина.

Лотта, которая, похоже, считала своей обязанностью чуть ли не против своей воли брать на себя руководство, тут же клюнула:

– Я знаю. Мы сходим за ними на кухню. Идемте, вы мне поможете.

Лотта повелительно взглянула на Юна, который, кажется, сообразил, что “вы” относилось именно к нему. Когда они вышли, я как можно тише сделала несколько шагов, закрыла дверь в столовую и повернулась к Кате.

– Рюмки приготовила? – прошептала она. – Вот капли. Сделать это придется тебе. – И Катя протянула мне ампулу.

Секретарь достал прозрачную ампулу с крошечной пипеткой на конце и отдал мне. В желтом свете Стратегического уровня жидкость тоже казалась желтой.

– Это снотворное. Безвкусное, бесцветное. Чтобы человек уснул, требуется всего капля. Его преимущество – средство подействует в полную силу только через несколько часов.

Он посмотрел на Катю, словно чтобы та подтвердила правильность изложения медицинских фактов, а потом снова повернулся ко мне:

– Так что вы лучше присматривайте за своими бокалами.

– Мы накапаем его в десертное вино, – объяснила Катя. – Когда другие выпьют за ужином по паре бокалов, они уже не будут смотреть, пьет ли еще кто-то или нет.

– Хорошо, – сказал секретарь. – Тогда надо только капнуть по капле в каждую рюмку так, чтобы остальные не заметили. Снотворное не вырубит их окончательно, мы этого и не хотим, это было бы ошибкой, но даст вам возможность действовать спокойно, когда… Ну, когда придет время. И две капли – в рюмку главного свидетеля, не забудьте.

Когда осталась только рюмка Полковника, в коридоре послышались шаги и голоса.

– Быстрее! – прошипела Катя, пока я капала двойную дозу – осторожно, осторожно, капелька, еще капелька, на дне даже не видно. Спокойно и сосредоточенно я заткнула пипетку пробкой и быстро сунула ее в лифчик. Катя не сводила глаз с двери. Раньше она казалась такой спокойной и уверенной в себе, но теперь почти паниковала от напряжения. Я подумала: а сколько, собственно, было в ее жизни оперативной работы?

– Не смотри так, будто ты в чем-то виновата, и накрывай на стол, – прошипела я сквозь зубы, протягивая ей карточки с указанием, кто где сидит, кроме двух – их я разместила на своем и соседнем местах. Потом я отошла к сервировочному столику за тарелками и едва успела поднять стопку, как в салон потянулась члены группы. Первыми вошли Полковник и Франциска, сразу за ними – Генри. Он на миг задержался в дверях и оглядел салон.

– Вам с чем-нибудь помочь?

– Можете забрать у меня пару тарелок?

Я указала подбородком на тарелки, которые держала в обнимку.

Генри подошел ко мне и взял половину тарелок.

– Анна Франсис как она есть: поднять все за раз, – тихо усмехнулся он.

– Какой наблюдательный и догадливый – выдать фундаментальный анализ моей личности всего через несколько часов после знакомства, – ответила я так же тихо.

Генри снова улыбнулся и сказал уже нормальным голосом:

– Как расставлять?

– На каждое место – одну большую и одну маленькую. Вы справитесь!

Генри кивнул и начал расставлять тарелки с торца стола. Я накрывала на стол с противоположного конца. Как всегда, я не могла не смотреть на его руки, которые сейчас занимались тарелками. Какая точность движений – своего рода экономия. Не слишком много, не слишком мало. Я отвернулась и принялась сама сосредоточенно раскладывать приборы.

В детстве Нур звала меня Фрёкен Дзынь, потому что я часто разбивала стаканы и тарелки. По системе воспитания Нур, раздел “работа” и “деньги”, полагалось убирать за собой, если что-то разбил. К тому же следовал вычет из недельных карманных денег. “Ты должна усвоить, что вещи не достаются бесплатно”, – твердила Нур. Но сейчас я ничего не роняла. Мы с Генри двигалась друг за другом с большими и малыми тарелками, потом с салфетками, ножами, вилками, еще приборы, винные бокалы (которые понемногу прибывали – их приносили Юн и Лотта), не говоря друг с другом, молчаливая и гармоничная хореография, наши движения вокруг стола так согласованны. Еды и напитков становилось все больше. Наконец мы закончили, и все расселись.

Удивительные люди собрались за столом и начали передавать друг другу блюда. Маленькие бутербродики-канапе трудно сказать, из чего состояли. Красноватая смесь, зеленоватая, какие-то листочки, кубики копченого мяса, ломтик бледной рыбы. Это было некое рыбно-мясное соответствие “Печенью семи сортов”[8]. Полковник, расположившийся рядом со мной, передавал блюда мне, а я передавала их Генри, сидевшему напротив меня. Рядом с ним сидели сначала Лотта, потом Франциска; взглянув на ее тарелку, я заметила, что она, разумеется, не положила себе ничего, кроме двух микроскопических кусочков, которые теперь и гоняла по тарелке. Ну что тут скажешь. Не так много немолодых женщин способны оставаться в телевизоре год за годом. Когда большинство из них приближается к пятидесятилетнему рубежу, руководство просто меняет этих женщин на юные дарования. На женщин, которые меньше капризничают и дешевле обходятся. Которые уступчивее. Франциске, с зятем – министром информации, конечно, было проще: я как-то слышала, как она высказывалась об этом. Связи – сила, без них нечего и пытаться чего-то требовать. Но набирать вес, естественно, нельзя.

Франциска заметила, что я взглянула на ее тарелку, и ее взгляд прошелся по моей, переполненной.

– Вы, наверное, проголодались?

Уголками ее губ хоть бумагу режь – такой острой была улыбка. Я хотела ей что-нибудь ответить, пристально посмотреть, дать ей понять – я заметила, что она хочет помыкать мной, но быстро сообразила, что вступать в схватку не стоит. Я уткнулась в собственную тарелку, невнятно бормоча. Вдруг все-таки она вообразит, будто заткнула и смутила меня.