— Ножами отбиваться станем.
Но жила в Володе странная надежда: встретить отца в степи — живого. Случалось ему слышать о разных самых диковинных случаях… Может, отца и не порубил никто, и застрелить не успели…
— Черкес какой! — ответил Алексей. — Не пробраться нам. Надо ждать; возможно, работниц отпустят, тогда и мы с ними. Я уже один раз послушал тебя! — В этих словах Алексея слышался горький упрек.
Так спорили они с перерывами до наступления ночи. Ночь была душная и влажная. На траве, на кустах осела роса.
И постепенно Володей завладело новое чувство: он уносился мыслью и сердцем в Астрахань — к матери, к близким. Неужели он и с матерью не увидится? Тоска, как болезнь, сушила его. Не было другого желания, как на мать хоть одним глазом взглянуть.
Алеша лежал ничком. Зимой он прочитал в одной книжке: когда-нибудь Земля остынет и жизнь на ней прекратится. Даже крабы пропадут, и змеи, и рыбы… О львах же и носорогах и говорить нечего. Все оденется льдом. И на мгновение ему пригрезилось: настал тот момент, Земля стынет, и жизнь людей пошла на убыль.
Но если ему с Володей — этот же еще маленький! — умереть, то зачем они родились? — думал он. Ему представился старший, Илья. Илье, наверно, тоже не хочется умирать. И отец не хотел. Зачем же люди родятся?
В его сознании встало сандыковское «зачем?». Он повернулся на спину, открыл глаза навстречу черному провалу ночи. Володя стонал во сне, Алексей тихонько толкнул брата: «Спи знай», — и Володя задышал тихо, ровно.
Вспомнилось: на Московской улице долго висела вывеска — «Совет рабочих, солдатских, крестьянских и казачьих депутатов». Алексею и другие города рисовались по подобию Астрахани: с майским зноем и чутким сном, с внезапными гудками, отрядами Красной Армии и стрельбой зениток по английским аэропланам.
Медленно текли часы душной летней ночи. Лишь к утру, истомленный мечтами, Алексей задремал. Стало прохладно.
Едва вновь повеяло теплом, Володя был на ногах. У него затекли руки, ноги. Точно само небо, подернутое сиреневой дымкой, не отрешившееся от ночного сна, придавило его.
Он потер занемевшие колени и с наслаждением потянулся, стал во весь рост.
— Что ты делаешь? Сядь, сядь! — крикнул Алексей.
— Ерунда! Ничего не будет! — ответил Володя. Он прошел несколько шагов, но тут же и замер. Вдали, за зеленой волной поникшей травы, стоял казак с карабином через плечо. Тот смотрел в сторону Володи, а затем зашагал прямо к нему. «Погубил, погубил я Алешку!..» И чувство более страшное, нежели то, какое испытал он, услышав о гибели отца, объяло Володю. Если бы вместо казака с карабином шла сама неумолимая смерть, она произвела бы на него меньшее впечатление.
Он стоял спиной к Алексею.
— Алешка! — сказал он. — Казак!.. Не показывайся…
Он повернул голову к брату лишь на одно мгновение. Алексей чуть приподнялся, да так и сел. «Бежать?» — подумал Володя. Куда они могли убежать среди этой невысокой травы? Нет, он уже знал, что́ делать. Путаясь в траве, он бросился навстречу казаку.
Казак был невысокого роста, молодой, крепкий, с чуть вздернутым носом и серыми глазами. На боку у него болталась охотничья сумка. Видно, дорогой он притомился. В коротких рыжеватых усах блестели капельки пота. А сапоги — мокрые от росы. Должно быть, прошел немало.
Володя, по возможности беззаботно, спросил:
— Охотник, а что у тебя в сумке?
— Да ничего, — ответил тот и бросил на Володю рассеянный взгляд. — Воды бы испить. Не той дорогой я пошел. До Ганюшкина далеко?
— Верст шесть будет, — ответил Володя.
— Проводи меня до тропки.
Но Володя и сам не знал, где тропка.
— Нельзя мне. Я тетку жду.
— Тетку? А ты откуда?
— Я… я из Зеленги. (Зеленгу они проезжали на рыбнице.) Погостить приехал.
— Где же она, твоя тетка?
— На хуторе мы живем.
— А хутор — далеко?
— Далеко. Верст семь. — На этот раз Володя показал в сторону, противоположную промыслу.
— Зачем же ты ее здесь ждешь?
«И охота ему язык чесать! Шел бы своей дорогой», — подумал Володя возмущенно. Напряжение в нем росло.
— Вчера лошадь на поводу вели, где-то в этих местах седло обронили. Искать будем.
Казак окинул его по-прежнему равнодушным взглядом. Но за корой равнодушия Володя уловил в светлых зрачках проснувшийся, хотя и затаенный интерес. Что-то задело внимание казака, чему-то он удивился.
— Да, — сказал пришелец вяло. — Место больно неприметное. Трудно на таком месте уславливаться. «Седло обронили…» Так, может, найдется глоток воды?
— Да, пожалуйста… Я сейчас… У меня во фляге… Разве мне жалко…
— Мне один глоток. До смерти хочу пить. Я тебе тоже сегодня целую флягу доставлю. Куда прикажешь, туда и доставлю.
— А зачем мне? Воды у меня дома нет, что ли?
Володя почуял недоброе, кровь бросилась ему в голову.
— Эх, парень, парень, — сказал казак сокрушенно, — врать-то тебя не научили. Отец твой, видно, не умел прикидываться, и ты не умеешь.
— Какой отец?.. — пролепетал Володя, а сам уже нацелился глазами на казачий карабин. В эту минуту он думал о том, что не попадет он к своим, не увидит мать. А она, верно, уже приехала из Черного Яра… Эх, если бы он, Володька, был один и отвечал перед совестью только за себя!..
— Не поселковый ты, — вдруг объявил казак, не меняя ни позы, ни тона. — И обувка на тебе городская, и острижен по-городскому… И выговор не здешний. Из Астрахани ты. — И он усмехнулся лениво, кончиками усов. — Где же братишка твой?
— Нет у меня никакого братишки.
Казак молчал, уставившись в землю. Взошло солнце, палило Владимиру в лоб. Вновь повеяло запахом полыни. Володя прислушивался к стуку своего сердца.
— Когда приехали гуляевские орлята, я в камыше сидел, только успел свернуть удочки. Я охотник, я же и рыболов. Понял? Увидел тебя, не сразу сообразил…
Володька недаром вырос на Артиллерийской. Он часто задышал, приготовился, сжался, готовый к прыжку. В эту секунду сбоку от него стал Алексей. Вовка глянул искоса. Таким он не видел брата ни час, ни день назад. Алешка был бледный, но тоже ко всему готовый: себя не пощадит… Глаза — свинцовая туча.
Казак понял обоих. С перекосившимся лицом наставил на них карабин.
Алексей, не сводя взгляда с казака, пошел на него. Володя схватил брата за локоть, тот его оттолкнул.
Казак, побелев не менее, чем Алексей, не опуская карабина, отошел на шаг.
— Не подходи… Застрелю… Ей-богу, застрелю!..
Алексей сделал еще шаг, Володя вскрикнул. Алексей остановился.
— Убери карабин, — сказал Алексей.
— Отойди. Слышь, отойди…
— Убери карабин. Чего боишься?
— Иш-шь, волчата… Истинно, волчата… Вы что ж, — прошептал он, — думали свалить меня?
— Мы не хотим, чтоб ты нас привел под ружьем, а потом… как отца… — сказал Володька.
Казак смотрел исподлобья. Тяжелый был у него взгляд, пристальный.
— Не балуй смотри…
Алексей был все еще словно нелюдимый, и синие потемневшие зрачки глядели как два камня, у рта билась жилка.
— Сам не балуй.
Казак о чем-то думал, всматривался, не опуская ружья. Покачал головой…
— Э-эх… — и выругался. — Ироды вы. На казака бросаться, а?.. Ты думаешь, я кто? — крикнул он Алексею. — Или думаешь, один я на промысле?!
— Не один, — глухо ответил Алексей.
Дневной жар усилился, по лицу всех троих струился пот. Казак медлил.
— Столкнула меня с вами нелегкая. Да не каратель я… Я уйду, а вы оставайтесь. И чтоб за мной — ни шагу! Не то — вы у меня в руках.
Он стоял среди травы, и трава обвивалась вокруг его сапог. Рукавом смахнул пот со лба.
— Если ты нас выдашь, на промысле все равно узнают. Придет Красная Армия, и найдут тебя, — сказал Алексей. И передернулся весь.
У казака лишь бровь шевельнулась. Лицо его словно повеселело.
— Вона что!.. Придет Красная Армия! Это кто же тебе сказал, что она придет?
— Сам знаю, — ответил Алексей с угрюмой уверенностью.