Он уставился прямо на нее:

– У вас взводы игрушечных солдатиков работают с информацией неделями. Почему вы думаете, что я добьюсь чего‑то, что не нашли они?

– Я думаю, что вы должны попробовать.

– Ерунда.

– Информация здесь, доктор. Вся.

– Вы ничего мне не даете. Просто хотите, чтобы я снял вас с крючка.

– Нет.

– Думаете, можете меня одурачить, Роуэн? Думаете, я посмотрю на кучу цифр, в которых совершенно не разбираюсь, и в конце концов скажу: «Ох, да, теперь я все понимаю, вы сделали единственный моральный выбор, чтобы спасти жизнь в том виде, в котором мы ее знаем. Патриция Роуэн, я прощаю тебя»? Думаете, этот дешевый трюк поможет вам выбить из меня согласие?

– Ив…

– Вот почему вы тратите свое время здесь, внизу. – Скэнлон почувствовал неожиданное головокружительное желание рассмеяться. – Вы со всеми это проделаете? Зайдете в каждый пригород, который обрекли на уничтожение, и, ходя от двери к двери, будете говорить: «Нам так жаль, что вам придется умереть для общего блага, и мы будем спать лучше, если вы скажете, что все в порядке»?

Роуэн словно обвисла в своем кресле.

– Может, и так. Согласие. Да, возможно, вот что я сейчас делаю. Но никакой разницы не будет.

– Это точно, никакой на хрен разницы.

Роуэн пожала плечами. Абсурдно, но она выглядела побежденной.

– А что насчет меня? – спросил Скэнлон через какое‑то время. – Что, если энергия вырубится в ближайшие шесть месяцев? Каковы шансы на дефектный фильтр в системе? Вы можете себе позволить оставить меня в живых, пока ваши солдатики не найдут лекарство, или модели сказали, что это слишком рискованно?

– Я честно не знаю, – ответила Патриция. – Это не мое решение.

– А, ну естественно. Ты просто следуешь приказам.

– Нет приказов, которым надо следовать. Я просто… ну, я уже вне юрисдикции.

– Вы вне юрисдикции.

Она даже улыбнулась. Буквально на мгновение.

– Так кто принимает решения? – спросил Ив вполне обычным тоном. – Могу ли я взять у него интервью?

Роуэн покачала головой:

– Не «кто».

– Вы о чем?

– Не «кто», – повторила Патриция. – Что.

РАКТЕР [45]

Все они были из высшего класса. Большинство членов вида радовались, если просто переживали мясорубку; а эти люди ее спроектировали. Корпоративные боссы, политики или военные, они были лучшими из бентоса, сидели над грязью, которая уже погребла всех остальных. И вся объединенная безжалостность, десять тысяч лет социального дарвинизма и еще четыре миллиарда классического не смогли вдохновить их на принятие необходимых решений.

– Локальные стерилизации прошли… нормально, поначалу, – сказала Роуэн. – А потом проекционные расчеты поползли вверх. Для Мексики дела могли пойти совсем скверно, они могли потерять все Западное побережье, прежде чем зачистка кончится, а это все, что у них сейчас осталось. У них не было ресурсов провести операцию самим, но они не хотели, чтобы на курок нажимали в Н’АмПасифик. Сказали, что это даст нам несправедливое преимущество в Северо‑Американской зоне свободной торговли.

Скэнлон улыбнулся чуть ли не поневоле.

– А потом Танака‑Крюгер перестала доверять Японии. А Колумбийская гегемония перестала доверять Танаке‑Крюгер. И тут еще китайцы, они, естественно, не доверяли никому, с тех пор как Корея…

– Семейный отбор.

– Что?

– Верность роду. Это вшито на уровне генетики.

– Но это не все, – вздохнула Роуэн. – Оставались и другие проблемы. Неприятные вопросы… совести. Единственным решением было найти полностью незаинтересованную сторону, кого‑то, кому бы все поверили, кто мог бы сделать работу без фаворитизма, без жалости…

– Вы шутите. Вы сейчас пытаетесь меня одурачить.

– …поэтому они отдали ключи умному гелю. Даже это стало поначалу трудным решением. Им пришлось вытащить его из сети наугад, чтобы никто не мог заявить, что мозг предварительно обработали, и каждому члену консорциума пришлось поучаствовать в командном обучении. А потом еще был вопрос снабжения геля полномочиями предпринимать… необходимые шаги автономно…

– Вы отдали контроль умному гелю? Зельцу?

– Это был единственный выход.

– Роуэн, эти штуки чужие!

Она фыркнула:

– Не настолько, насколько вы думаете. В первую очередь он распорядился установить больше гелей на рифте, чтобы те занимались симуляциями. Принимая во внимание обстоятельства, мы сочли непотизм хорошим знаком.

– Это черные ящики, Роуэн. Они создают свои собственные связи, а мы не знаем, какой логикой они пользуются.

– С ними можно поговорить. Если хочешь узнать, какой логикой они пользуются, надо просто спросить.

– Господи боже ты мой! – Скэнлон закрыл лицо руками, глубоко вздохнул. – Послушайте. Насколько нам известно, гели ничего не знают о языке.

– С ними можно поговорить. – Роуэн нахмурилась. – Они отвечают.

– Это ничего не значит. Может, они выучили, что когда кто‑то издает определенные звуки в определенном порядке, то они должны производить отдельные звуки в ответ. Они могут не иметь даже отдаленного представления о том, что эти звуки значат. Гели учатся говорить исключительно путем проб и ошибок.

– Но так и мы учимся, – замечает Патриция.

– Не нужно читать мне лекций о том, в чем я разбираюсь! У нас есть языковые и речевые центры непосредственно в мозгу, на уровне ткани. Это дает нам общую точку отчета. А у гелей ничего такого нет. Речь для них вполне может быть одним огромным условным рефлексом.

– Ну, – сказала Роуэн, – он делает свою работу. У нас жалоб нет.

– Я хочу с ним поговорить.

– С гелем?

– Да.

– Зачем? – Неожиданно она стала подозрительной.

– Я специализируюсь по инопланетянам.

Корп промолчала.

– Вы мне должны, Роуэн. Ты, сука, мне должна. Я десять лет служил Энергосети, как верный пес. Я отправился на рифт, потому что ты меня туда послала, и теперь я – пленник, вот почему… Это наименьшее, что ты можешь сделать.

Патриция, глядя в пол, пробормотала:

– Мне жаль. Мне так жаль.

А потом перевела взгляд на него:

– Хорошо.

Понадобилось всего несколько минут, чтобы установить связь.

Патриция мерила шагами свою сторону комнаты, что‑то тихо бормотала в микрофон. Ив сидел, сгорбившись, на стуле, наблюдал за ней. Когда ее лицо оказывалось в тени, он видел, как от информации светятся контакты.

– Мы готовы, – сказала она наконец. – Естественно, ты не сможешь его программировать.

– Разумеется.

– И он не скажет тебе ничего, что было бы засекречено.

– А я его об этом не попрошу.

– А о чем ты собираешься его спросить? – громко поинтересовалась Роуэн.

– Хочу спросить, как он себя чувствует. Как вы его зовете?

– Зовем?

– Да. Как его зовут?

– У него нет имени. Зови его просто гелем, – Роуэн засомневалась, но потом добавила: – Мы не хотим его очеловечивать.

– Хорошая идея. Держитесь ее. – Скэнлон покачал головой. – Как мне открыть связь?

Патриция указала на одну из панелей, встроенных в стол:

– Просто активируй любую.

Он протянул руку и дотронулся до экрана перед своим стулом:

– Привет.

– Привет, – ответил стол. У него был странный голос, почти андрогинный.

– Я – доктор Скэнлон. Я бы хотел задать тебе несколько вопросов, если это нормально.

– Это нормально, – сказал гель после краткой заминки.

– Я бы хотел знать, что ты чувствуешь по поводу определенных аспектов… своей работы.

– Я не чувствую.

– Разумеется, нет. Но что‑то тебя мотивирует в том же смысле, в каком чувства мотивируют нас. Как ты думаешь, что это?

– Что ты имеешь в виду под «нас»?

– Людей.

– Я склонен повторять линии поведения, которые получают подкрепление, – ответил гель после паузы.