Кларк ковыляет к ней. Аликс тотчас мрачнеет.

– Что у тебя с ногой?

– «Кальмар» взбунтовался. Рулем зацепило.

Подружка Аликс бормочет что‑то сбоку и скрывается

в коридоре. Кларк оборачивается ей вслед:

– Твоей подруге я не слишком понравилась.

Алекс небрежно машет рукой:

– Келли –трусиха. Только глянь на нее, и сразу в голове всплывает вся чушь, что мамуля наболтала ей про ваших. Она славная, просто не фильтрует источников информации. – Пожав плечами, девочка меняет тему. – Так что случилось?

– Помнишь, я тебе недавно рассказывала про ка­рантин?

Аликс хмурится.

– Про парня, которого покусали. Эриксон?

– Угу. Ну и вот, похоже, он все‑таки что‑то подцепил, так что на время мы решили установить в «Атлантиде» режим «Рыбоголовым входа нет».

– Вы позволите себя выставить?

– Вообще‑то, я думаю, что это разумная мысль, – признает Кларк.

– Почему? Чем он заразился?

Кларк качает головой.

– Тут не медицинский вопрос, хотя это часть пробле­мы. Просто... все изрядно разгорячились, причем с обеих сторон. Мы с твоей мамой считаем, что лучше держать ваших и наших подальше друг от друга. Какое‑то время.

– Как это? Что происходит?

– А мама тебе не...

До Кларк с опозданием доходит, что Патриция Роуэн могла кое‑что скрывать от дочери. Если уж на то пошло, то неизвестно даже, а многие ли взрослые на «Атланти­де» в курсе дела. Корпы в принципе склонны держать информацию под замком. Конечно, на взгляд Кларк все их принципы плевка не стоили, и все же... Она не со­бирается становиться между Пат и...

– Лени? – Аликс хмуро уставилась на нее. Эта де­вочка – из немногих людей, которым Кларк не стесня­ясь показывает обнаженные глаза, однако сейчас на ней линзы. Она делает еще шаг‑другой по ковру и видит скрытую до сих пор грань тумбы. У верхнего края не­что вроде панели управления: темная лента, на которой горят красные и голубые иконки. По всей длине бежит зубчатая линия, похожая на ЭЭГ.

– Это что? – спрашивает Кларк, чтобы отвлечь де­вочку. Для игровой приставки штуковина слишком мас­сивная.

– А, это... – Алике пожимает плечами. – Это Келлин зельц.

– Что?!

– Ну, типа, умный гель. Нейроная культура с...

– Я знаю, что это такое, Лекс. Просто... мне странно видеть его здесь, после...

– Хочешь посмотреть? – Аликс выбивает на крышке шкафчика короткую дробь. Перламутровая поверхность идет разводами и становится прозрачной, под ней – ле­пешка розовато‑серых тканей в круглом ободке. Похоже на густую овсянку Пудинг разбит на части перфориро­ванными стеклянными перегородками.

– Не особо большой, – говорит Аликс. – Куда мень­ше, чем были в прежние времена. Келли говорит, он размером с кошачий.

«Значит, наверняка злобный, если и не слишком ум­ный».

– Зачем он нужен? – спрашивает Кларк. «Не могут же они быть такими идиотами, чтобы использовать эту штуку после...»

– Это вроде домашней зверушки, – виновато объ­ясняет Аликс. – Она назвала его Рамблом.

– Зверушки?!

– Ага. Он думает, вроде как. Учится всякому. Хотя никто точно не понимает, как это происходит.

– А, так ты о них слышала?

– Ну, он намного меньше тех, что работали на вас.

– Они на нас не раб...

– Он совсем безобидный. Не подключен ни к каким системам, и вообще.

– Так что же он делает? Вы его обучаете всяким трю­кам?

Мозговая каша поблескивает, как гноящаяся язва.

– Вроде того. Он отвечает, если ему что‑нибудь го­воришь. Не всегда впопад, но от этого только смешнее. А если подключить к нему радио, он играет в такт му­зыке крутые цветные узоры. – Аликс подхватывает свою флейту и кивает на наглазники. – Посмотришь?

– Зверушка, – бормочет Кларк. «Чертовы корпы...»

– Мы не такие, – резко отвечает Аликс. – Не все такие.

– Извини? Не такие – какие?

– Не корпы. Что это вообще означает? Мою маму? Меня?

«Неужели я проговорила это вслух?»

– Просто... сотрудников корпорации. – Кларк нико­гда всерьез не задумывалась о происхождении слова – не больше, чем об этиологии слова «стул» или «фумарола»[78].

– Если ты не замечала, здесь полно и другого народа. Техники, врачи и просто родственники.

– Да, я в курсе. Конечно, я в курсе...

– А ты валишь всех в одну кучу, понимаешь? Если у кого нет в груди пучка трубок, то для тебя это сразу корп, труп.

– Ну... извини. – Она запоздало пускается в оправ­дания: – Я не обзываюсь, просто слово такое.

– Нет, для вас, рыбоголовых, это не «просто слово».

– Извини, – повторяет Кларк. Ни одна из них не сдвинулась с места, но расстояние между ними заметно увеличилось.

– В общем, – говорит Кларк наконец, – я просто хотела предупредить, что в ближайшее время появляться не буду. Разговаривать мы, конечно, сможем, но...

Движение у люка. В комнату входит крупный корена­стый мужчина с зачесанными ото лба темными волосами.

Кожа между бровями собралась складками, от него так и веет враждебностью. Отец Келли.

– Мисс Кларк, – ровным голосом произносит он.

Внутри у нее все стягивается в тугой злобный узел. Она видела такие лица, знает эту повадку – не сосчитать, сколько раз сталкивалась с ней в возрасте Келли. Она знает, на что способны отцы, знает, что творил с ней ее собственный, но она уже не маленькая девочка, а отцу Келли, похоже, совсем не помешает урок...

Однако ей приходится все время напоминать себе: ничего этого не было.

Конечно, со временем Ахилл Дежарден научился об­водить шпиков вокруг пальца. Он с малых лет понял, каков расклад. В мире, который ради его же безопасно­сти держат под постоянным наблюдением, существовали лишь наблюдаемые и наблюдатели, и Ахилл точно знал, на какой стороне предпочел бы находиться. Невозможно мастурбировать при зрителях.

Этим и наедине с собой нелегко было заниматься. Его, как‑никак, воспитали в определенных религиозных убеждениях: миазмы католицизма, цепляясь за обложку «Nouveaux Separatistes»[79], висели над Квебеком и тогда, когда в остальном мире о религии уже думать забыли. Они осаждали Ахилла каждую ночь, когда он доил себя, и в голове у него мелькали мерзостные образы, от кото­рых пенис становился твердым. И то, что под действи­ем развешанных им над кроватью, столом и комодом магнитных мобилей шпики лишь пьяно покачивались, потеряв связь с сетью, ничего не меняло. Как и то обсто­ятельство, что его все равно ожидал ад, даже если б он ни разу в жизни не коснулся своего тела, – ведь сказал же Иисус: «То, что ты совершаешь в сердце своем, ты совершаешь в глазах Бога». Ахилл был заранее проклят за непрошенные мысли, так что ничего не терял, вопло­щая их.

Вскоре после одиннадцатого дня рождения пенис стал оставлять улики: во время ночных оргий на простыни брызгала белесоватая жидкость. Две недели он не осме­ливался обратиться к энциклопедии: именно столько по­требовалось на формулировку такого запроса, чтобы мама с папой не узнали. Взлом приватных настроек домашней «служанки» занял еще три дня. Никогда не знаешь, какие элементы отслеживает эта штуковина. К тому времени, как Ахилл решился простирнуть постельное белье, от него пахло примерно как от Эндрю Трайтса из социаль­ного центра – а тот был вдвое больше любого своего сверстника, и никто не хотел стоять с ним рядом на рапитранской остановке.

– Я думаю...

Начал Ахилл в тринадцать лет.

Церкви он больше не верил. Что ни говори, он был прирожденным эмпириком, а Бог не выстоит и десяти се­кунд под критическим взглядом личности, уже вычислив­шей страшную правду про пасхальных кроликов. Как ни странно, перспектива вечных мук теперь казалась вполне реальной, на каком‑то примитивном уровне, недоступ­ном для логики. А если проклятие реально, то исповедь не повредит.